istoriograf (istoriograf) wrote,
istoriograf
istoriograf

Category:

Опять Розанов

Вновь появился очередной - 28 - том ПСС В.В. Розанова "Эстетическое понимание истории". Из обещанных к публикации 4-х последних томов собрания в 2009 году вышло только 2. Видимо, сказывается кризис или то, что тираж в 2000 экземпляров с трудом расходится среди читающей публики. Впрочем, считается, что такой тираж достаточно большой, если сопоставлять с объемом издания какой-нибудь монографии. Чтение принесло сразу много интересного. Например, порадовал блестящий культурологический очерк XVII века в европейской истории в статье о Паскале. Однако хотелось бы подобрать какой-нибудь материал, связанный с Белоруссией. Помещаю небольшую заметку под следующим названием "Был ли жесток М.Н. Муравьев-Виленский?"
Прочитав в № 237 «Русского слова» прекрасную статью г. Полесского «Муравьевские годовщины» (1796-1866 гг.), не могу не передать одного свидетельства, устно мною слышанного от компетентного человека, относительно того, насколько исторически верна молва о жестокости названного государственного человека. Несколь замечаний прибавлю и от себя.
Удивляло всегда меня, что где бы я не встречал (в глухой русской провинции) мелкого чиновничка, бывшего на службе в Северо-Западного крае при Муравьеве, - несмотря на многие годы, протекшие со времени этой службы, самая живая память хранилась о нем. Неизменно на стене – его фотография в рамке, среди самых близких и дорогих лиц; заговоришь ли: не почтение только, но какая-то нежность, тихий восторг светится в воспоминаниях. Ни о ком еще я не слыхал от подчиненных маленьких людей отзывов, столь мало разделенных, так единодушных не в смысле только суждений, но, так сказать, в их тембре, в их оттенках, интонациях.
Однако я был уверен, что «грозный» диктатор был действительно «грозен»; что в пору суровую, в момент критический – он был жесток. Ни на минуту мне не приходила мысль внутренне осудить его за это: высланный государем и народом отразить нападение на государство мятежных провинций, он и должен был поступить с ними как укротитель, смиритель, как больно бьющий бич. Мне были, сверх сего, видны там и сям, по встречам же, черты износившейся нации: пороки всех падающих народов, кичливость и угодливость трусость и жестокосердие; и тщеславие, тщеславие – тщеславие впереди всего и после всего. Эти черты, даже когда по ним больно бьют, как-то не возбуждают к себе сочувствия и сострадания. В «правах» России смирять я также не сомневался, зная несколько историю: ведь Польша собственно не была разделена, насилия никакого ей не было сделано. Она расселась по швам, развалилась ранее; стропила полезли в одну сторону, стены подались в другую, печи рухнули; для людей она сделалась опасным, негреющим, небезопасным, невозможным жилищем; и когда камни рушащейся храмины покатились к ногам соседей – каждый из них, имевший свой крепкий дом, пришел и взял только строительный материал для своих поделок, и, кстати, из милосердия дал приют у себя и оставшемуся бездомным населению. Только.
Но я вдумывался в характер Муравьева, более занимательный для психолога, для русского, чем все польские ламентации, чем их «политические соображения». Меня удивляла молва о жестокости его, столь твердая в самом русском обществе. Он был суров, груб; был беспощаден в требовательности; был крут в мерах, как капитан корабля среди взбунтовавшихся матросов. Но «жесток», то есть жаден к чужим страданиям? Находивший в них удовольствие?.. Он не мог быть жестоким уже потому, что был мужественен. Жестокость есть черта женственных натур, натур слабых и боязливых, сантиментальных и фантастических. По закону связности психологической, в Муравьеве-Виленском эта черта не совмещалась со всеми другими, и притом хорошо засвидетельствованными. Скорее – это черта поляков, черта Рима в пору его изношенности, греков в эпоху упадка (30-ти тиранов в Афинах); всегда людей утонченных и извращенных. Франция прошлого века, утопающая в «amour pour l’homme», в порывах к «fraternité», в мечтах о paix perpetuelle и назавтра пляшущая перед дымящеюся кровью гильотиной – вот это история; Нерон, отворачивающийся от смертного приговора со словами: «О, как не хотел бы в эту минуту уметь писать» - вот это психика. Но Муравьев? гроза мятежников? этот суровый русский Кориолан?.. Все мне казалось загадочно и сомнительно…
Около 89-года, служа в г. Ельце, Орловской губ., я случайно встретился с членом окружного суда г. Шиповаловым – почтенным пожилым человеком, известным в городе умом своим, спокойствием и мягкостью характера; он, без сомнения, жив и может опровергнуть слова мои, если в них заключается ложь; говорил я с ним один только раз, и не помню, да едва ли знал и тогда, даже имя и отчество. Случайно упомянута была, в разговоре Польша и, по «ассоциации идей» - Муравьев; он служил при нем; с жалным интересом я спросил его – о «жестокости».
К удивлению, он сказал мне, что это был человек редкой, но скрытой гуманности. «Его жестокость есть чистый миф, им же созданный. Правда, были меры крутые, как сожжение «такого-то» имения, где, при соучастии его владельца, были предательски вырезаны безоружные русские батраки»; он назвал еще факты; «но что касается казненных собственно – их было до того мало, что нужно удивляться искусству и мастерству, с каким он избег большого их числа». Он назвал точную их цифру (к великому сожалению – я ее не помню; если ему попадется эта моя заметка, он сделает услугу русскому обществу, напечатав ее); «и только – это я знаю по документам»: он назвал место своей службы. «Но Муравьев знал характер поляков и захотел навести на них ужас: он окружал каждую казнь величайшей помпой; делал это грандиозно и шумно – так что отдавалось в самых глухих местечках края; поляки прятались и ежились, слабели и без того в небольшой своей энергии. Он достиг цели: край затих, замер в страхе; след этого страха хранится до сих пор, сказывается в ненависти к имени Муравьева. Никто не знает, однако, что этот страх есть страх испуганного воображения, под которым нет почвы фактов».
Конечно, слова рассказчика не были эти именно; но эта именно мысль, в ее подробностях, без малейшего изменения, была в словах его, которые я слушал с изумлением, и теперь, к 30-летней годовщине смерти Муравьева, считаю своевременным передать их обществу.
Едва ли, в далеком потомстве, не придется признать его не только лучшим практическим выразителем, за этот век, русского исторического credo, но и для самих поляков суровым, очень суровым дядькой, который многое для них спас, научив их самому важному в их положении, уменью – повиноваться, сдерживать себя, не распускаться. Злыми гениями Польши были и останутся те, которые действовали обратно.
Subscribe

  • Польская музыка в пятницу

    "Прямые дороги" от "Цветка яблони".

  • То, что нас объединяет

    Давненько демотиваторов польских не выкладывал. ПиС не уволит всех трудоустроенных по знакомству в государственных компаниях, агентствах,…

  • Не сотвори себе кумира

    Часть выступления профессора Станислава Беленя под названием «Юзеф Пилсудский – анатомия культа и переворота» на презентации…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments