istoriograf (istoriograf) wrote,
istoriograf
istoriograf

Categories:

История как преступление - польский опыт - 2

Продолжение
Ни в коем случае. Начинается все обычно достаточно “невинно”, как в обсуждаемом проекте российского закона – с юридического запрета подвергать сомнению нацистские преступления, в особенности (или исключительно) Холокост. Отрицание Холокоста, как известно, уголовно наказуемо во многих странах, и известны случаи применения этого закона по отношению к лицам, которые подозреваются в его нарушении. Здесь можно упомянуть известное дело посаженного в тюрьму в Австрии британского историка Дэвида Ирвинга или недавнюю попытку привлечь к ответственности на том же основании епископа Ричарда Вильямсона. Давайте, однако, рассмотрим более детально динамику этого “исторического” правоприменения на примере Франции, где 13 июля 1990 года был принят закон, предусматривающий наказание в виде лишения свободы на один год и/или денежный штраф в размере 45 тыс. евро для тех, кто ставит под сомнение историческую правду о геноциде еврейского населения в годы Второй мировой войны и о других преступлениях, определяемых французским правом как “преступления против человечности”. Десятью годами позже французский парламент признал таким преступлением совершенный турками геноцид армянского народа в 1915 году. В мае 2001 года как преступление против человечности законодательно было квалифицировано рабство и работорговля – но только та, которая велась европейскими странами (торговля рабами, осуществляемая неевропейскими странами в Азии или Африке, не была признана преступной…). Естественно, отрицание этих преступлений в исторических работах также автоматически становилось объектом применения уголовно-административных санкций. Неожиданно, однако, французский законодатель решил отдельным законом предписать и позитивную интерпретацию истории: на основании закона от 23 февраля 2005 года в школьных программах было велено подчеркивать “le rôle positif de la présence française outre-mer, notamment en Afrique du Nord, et accordent à l'histoire et aux sacrifices des combattants de l'armée française issus de ces territoires la place éminente à laquelle ils ont droit”.
Что будет дальше? Возврат к афоризму Наполеона? Когда государство предписывает согласие в сфере истории, когда декретом определяет, что есть правда, а что “фальсификация”, дорога к административному манипулированию историей открыта.
С несколько иной ситуацией мы сталкиваемся тогда, когда государство не декретирует историческую правду, не навязывает ничего в этой области историкам, но оно решает выступить в роли одного из субъектов, формирующих (наряду с частными СМИ) политические взгляды граждан, например, ставя памятники одним героям и разрушая другие, финансируя съемки одних фильмов на исторические темы и отказывая в финансовой поддержке другим, создавая институты, которые будут заниматься одними жертвами, а не другими. В этом случае, как мне кажется, оценка ситуации зависит прежде всего от оценки характера данного государства: от того, подлежат ли государственные институты общественному контролю, в котором голос политической оппозиции звучит в полную силу, и от того, насколько сильны независимые от государства центры общественной коммуникации. Как с этим обстоит в России, могут ответить сами читатели Ab Imperio.
А как выглядит ситуация в Польше? Сразу скажу, до недавнего времени мне казалось, что не худшим образом. Но прежде чем объяснить, почему мне так казалось прежде и почему сегодня я настроен менее оптимистически, необходимо познакомить читателя с некоторыми подробностями польской дискуссии вокруг “исторической политики”. Здесь нас интересуют прежде всего дискуссии по поводу двух потенциальных ограничений свободы исторических исследований: 1) наказания за “неправильные” интерпретации или отрицание конкретных исторических фактов и 2) стимулирование в рамках “исторической политики” государства заинтересованности историков конкретными направлениями исследований.
Так вот, в Польше дискуссии по поводу этих проблем в последние годы концентрировались в первую очередь вокруг Института национальной памяти (ИПН). Институт был создан 11 лет назад на основании соответствующего парламентского закона, принятого в декабре 1998 года голосами правящей тогда коалиции, объединявшей правоцентристскую партию АВС (Акция Выборча Солидарность: AWS =Akcja Wyborcza Solidarność) и либеральную партию Уния Вольности (Unia Wolności). Цели деятельности Института определялись уже в преамбуле решения о его создании. Там, в частности, говорится о “необходимости сохранения памяти о многочисленных жертвах, потерях и разрушениях, которые выпали на долю польского народа в годы Второй мировой войны и после ее окончания”, об “укреплении патриотических традиций борьбы польского народа с оккупантами, нацизмом и коммунизмом”, о “необходимости преследовать за преступления против мира, человечности и военные преступления”, а также “о долге нашего [то есть современного] государства компенсировать всем пострадавшим урон, нанесенный государством [коммунистическим, существовавшим в 1944–1989 гг.], нарушавшим права человека”.
Институт объединяет три функции: функцию архива, функцию прокуратуры и функцию научно-образовательного учреждения – и к ним прибавляется еще одна, политически наиболее дискуссионная: функция так называемой люстрации. Она состоит в том, что Институт участвует в процессе установления, были ли лица, занимающие руководящие посты в государстве и подпадающие под закон о люстрации, тайными сотрудниками коммунистических спецслужб или нет. В Институт были переданы практически все сохранившиеся архивы бывших спецслужб коммунистического государства (часть документов уничтожили работники коммунистического аппарата в 1989 и 1990 гг.) – в общей сложности почти 80 километров стеллажей с документами, раньше практически недоступными исследователям. Закон об ИПН предусматривает предоставление документов, собранных в архивах спецслужб ПНР, лицам, о которых органы госбезопасности собирали информацию на основе целенаправленно добываемых данных, в том числе тайно. К задачам Института относится также ведение следствий по делам о “преступлениях нацизма и коммунизма” иосуществление просветительско-образовательной деятельности.
ИПН – это мощная организация, однако не монополист. В нем работает несколько сотен историков и архивистов, в большинстве своем – представителей младшего поколения, сформировавшегося уже после падения коммунистической системы. Это их, а вовсе не всех польских историков касаются те обязанности и обязательства, которые перечислены во вступлении к закону об Институте. Другие историки, которые занимаются новейшей историей Польши и работают не в Институте, а в вузах или институтах Академии наук, могут, проводя свои исследования, не переживать особо по поводу проблем, связанных с сохранением “памяти о многочисленных жертвах” или “патриотических традиций борьбы…”. Станут ли “память” и “традиции” в работах самого ИПН подпиткой для ведения обычной исторической пропаганды, или же в очерченных рамках смогут появляться исследования, допускающие множественность интерпретаций, зависит от фактического руководства Института.
Однако это руководство действует и принимает свои решения не в вакууме. Определенное значение имеет давление со стороны политических партий, которые весьма по-разному понимают “историческую политику” государства. Некоторые, как, например, правившая в 2001–2005 гг. неокоммунистическая партия (SLD), предпочитали не направлять широкий поток исследований и образовательных усилий на то, чтобы напоминать о “преступлениях коммунизма”; правые, как, например, находившаяся у власти в 2006–2007 гг. партия “Право и Справедливость” пытались использовать исследовательскую и образовательную деятельность ИПН как одно из орудий своего рода “реконкисты” исторического сознания поляков после 45 лет влияния коммунистической пропаганды.
ИПН не является, однако, с этой точки зрения орудием особо мощным. Наиболее сильное воздействие на исторические представления населения оказывают такие крупные СМИ, как общественное телевидение (до 2005 года в значительной степени возглавляемое людьми, связанными с неокоммунистической партией), так и имеющие сильные позиции в Польше коммерческое телевидение и газеты. В них, однако, преобладало критическое отношение к “героической истории” и “мартирологии”. Как провозглашалось в одной из сотен статей, посвященных своеобразному крестовому походу против “мартирологического” понимания национальной истории, опубликованной в крупнейшей и влиятельнейшей польской ежедневной “Газете Выборчей”, необходимо сорвать с Польши “удобный костюм жертвы”. С этим критическим отношением можно соглашаться или нет. Наверняка оно необходимо в общественной дискуссии. Однако я лично был убежден, что его подавляющее преобладание не является позитивным явлением и не способствует свободе исторических исследований. Мне также казалось, что ИПН может – с учетом угрозы своеобразной монополии “критической истории” – сыграть роль своего рода противовеса внутри нашей современной историографии.
Когда к власти в конце 2005 года пришла правая коалиция под руководством братьев Качинских (как оказалось, на 20 месяцев), одним из ее фирменных знаков должна была стать активная “историческая политика”. По сути она состояла в попытках напомнить “патриотические традиции борьбы польского народа с оккупантами, нацизмом и коммунизмом”, то есть именно в том, что перечисляется во вступительной части Закона об ИПН. Своеобразным памятником такой “исторической политики” было строительство по инициативе Леха Качинского, бывшего в то время еще мэром Варшавы, современного и привлекающего толпы молодежи Музея Варшавского восстания. Вопросы новой “исторической политики” стали предметом острой общественной дискуссии.[9]
Очевидно, что ее сторонники (и я принадлежал к их числу) скорее проиграли этот спор. Однако, как мне казалось, в результате было расширено пространство общественной дискуссий вокруг новейшей польской истории и плюралистичность трактовок прошлого. Казалось, что индивидуальной исследовательской свободе ничто не угрожает. Кто хотел, мог заниматься преступлениями польского населения по отношению к евреям во время Второй мировой войны или непосредственно после ее окончания, преследованиями украинского меньшинства в рамках так называемой акции “Висла” или же судьбой немцев, выселенных с западных земель Польши в 1945 г. Это были и есть исследовательские темы, реализуемые как в рамках ИПН, так и, конечно же, вне Института – в польских университетах и институтах Академии наук. Кто хотел, мог заниматься судьбой польских жертв – и в Катыни, и в Освенциме, и в сталинских тюрьмах, и в период военного положения. А кто-то мог вообще абстрагироваться от политической истории и ее “горячих” вопросов, занимаясь социальными и цивилизационными изменениями, историей культуры или гендерной историей.
Применение санкций грозит только в одном случае, который определяет закон об ИПН в статье 55, где обозначено то, что нельзя в истории отрицать. В статье говорится: “Тот, кто публично и вопреки фактам отрицает преступления, о которых идет речь в ст. 1 п. 1, подлежит наказанию штрафом или лишению свободы на срок до 3 лет”. Преступления, историческую реальность которых “публично и вопреки фактам” нельзя отрицать, – это “преступления нацизма и коммунизма”, а также геноцид (в понимании международной конвенции от 1948 г.), совершенные в отношении поляков или польских граждан других национальностей в период с 1 сентября 1939 г. до 31 декабря 1989 г.
Насколько мне известно, единственным лицом, в отношении которого было открыто уголовное дело на основании этой статьи, до настоящего времени остается доктор Дариуш Ратайчик из Опольского университета. В 1999 году, после выхода в свет его книги, ставящей под сомнение исторические факты преступлений Холокоста, он был уволен из университета. Дело, начатое против него в соответствии с упомянутым законом, затем прекратили на основании решения Окружного суда в Ополе в 2002 году.
Если термин “преступления нацизма” в законе об ИПН понимается так же, как во французском или немецком законодательстве, то как преступления коммунизма польский закон квалифицирует “действия, совершенные функционерами коммунистического государства в период с 17 сентября 1939 г. до 31 декабря 1989 г., состоящие в применении репрессий или других форм нарушения прав человека в отношении отдельных лиц или групп населения или связанные с их применением, содержащие состав преступления в соответствии с польским законодательством, действующим в момент их совершения”. Таким образом, согласно закону, данные преступления могли иметь место начиная с вторжения на территорию польского государства армии коммунистического государства (т.е. армии СССР, которая вошла в Польшу 17 сентября 1939 г.) и вплоть до прекращения существования Польской Народной Республики 31 декабря 1989 г. Уголовным преследованием за такие преступления – подчеркнем, преступления не сегодняшних историков, а “функционеров коммунистического государства”! – должно заниматься прокурорское подразделение ИПН. Мне казалось, что возможность наказывать историков за их мнения и интерпретации, какими бы глупыми они ни были, в Польше была фактически весьма ограниченной.
Однако в апреле нынешнего года я убедился, что не все так спокойно и безопасно. Что же произошло? А произошло вот что: выпускник Ягеллонского университета Павел Зызак опубликовал в издательстве ARCANA тиражом в 3,5 тысячи экземпляров свою магистерскую работу, посвященную политической биографии лидера “Солидарности” Леха Валенсы. Исследование это достаточно необычное для стандартной дипломной работы, оно насчитывает около 700 машинописных страниц, снабжено более чем 2000 ссылок на источники – как архивные, так и опубликованные. Они дополняются более чем 50 собранными автором свидетельствами очевидцев истории Леха Валенсы. Я являлся научным руководителем этой работы и так же, как и второй рецензент, оценил ее, несмотря на несколько имевшихся ошибок, на “отлично”. Опубликованная книга относится к своему герою критически: показывает непоследовательность и противоречия в его различных автобиографиях, в особенности там, где речь идет о детстве и ранней молодости Леха Валенсы; подтверждает уже ранее установленный факт его кратковременного сотрудничества с коммунистической Службой безопасности (в 1970–1974 гг.); показывает в его политической карьере элементы достаточно грубой борьбы за власть в “Солидарности”, а не только благородную борьбу за высокие идеалы. Политическое табу было нарушено.
Через несколько недель после выхода в свет этой работы выступили защитники Леха Валенсы. По этому вопросу высказались практически все значимые политические фигуры в государстве, в частности премьер-министр Дональд Туск, маршал Сената, маршал Сейма. Все осуждали книгу, хотя ни один из выступавших, конечно же, ее не читал. Вице-маршал Сейма – политик, принадлежащий к правящей либеральной партии (Гражданская Платформа), энтомолог по образованию, в своем телевизионном выступлении потребовал, чтобы меня как научного руководителя этой дипломной работы вышвырнули из университета, лишили научных званий и права быть историком. Министр образования – юрист по специальности – направила на исторический факультет Ягеллонского университета специальную комиссию, которая должна была проверить “качество исторического образования” в названном университете (старейшем в Польше и ежегодно признаваемом лучшим вузом страны). Она также пожелала организовать “методологическую конференцию”, которая занялась бы определением “правильной методологии” исторических исследований (стоит добавить, что в Польше по инициативе органов власти состоялась только одна конференция, которая должна была определить методологию истории, и было это 1950 году). Здесь, однако, отозвались средства массовой информации, которые проявили похвальный плюрализм. Часть СМИ критически отреагировала на требования и действия политиков в этом вопросе, заговорили о покушении правительства Гражданской Платформы на свободу научных исследований. Правительство нажало на тормоз. Проверка университета была приостановлена. Однако госпожа министр образования сразу после этого обратилась в Сенат с призывом забрать у Ягеллонского университета выделенную ему ранее дотацию на развитие его инфраструктуры в размере 200 млн. злотых (около 65 млн. долларов), заявляя, естественно, что ее предложение не имеет ничего общего с проблемной книгой о Валенсе. К счастью, господа сенаторы, боясь компрометации, не прислушались к госпоже министру и дотацию университету оставили.
Меня не уволили из университета, неожиданно только отменилось мое участие в нескольких научных конференциях, на которые я был ранее приглашен. Также я получил целый ряд оригинальных анонимных писем (содержащих кал) и угроз по телефону. Звонившие анонимы грозились отомстить на “оскорбление” Валенсы, причем отомстить моим детям. Автор книги, Павел Зызак, лишился работы в Институте национальной памяти.
Я позволил себе написать об этом деле, поскольку оно раскрывает определенный механизм наказания за “неправильные” исторические работы. Механизм этот не связан ни с уголовным кодексом (нет еще в польском кодексе особого закона об обязательном культе Леха Валенсы и наказаниях за его нарушение), ни с формально действующими институтами “исторической политики”. Это традиционный, можно сказать, “старый добрый” механизм непосредственного политического давления. Мне трудно об этом писать, поскольку я являюсь одной из сторон в этом деле. Могу только указать на наиболее очевидные последствия. О Лехе Валенсе, самом известном из ныне здравствующих в мире польском политике, до настоящего времени не появилось ни одной научной монографии. За тему не взялся ни один из маститых профессоров. Двадцатичетырехлетний Павел Зызак отважился на первую попытку. На основании происшедшего за последние месяцы можно предполагать, что у него не появятся последователи. Вряд ли кто теперь отважится взяться за темы, по поводу которых политики и массмедиа совместно пытаются навязать то, что Наполеон в приведенной в начале статьи цитате назвал “согласием” (accord).
В Польше политическая история продолжает быть “горячей” и может обжечь. Сегодняшние сенаторы Польской республики, к сожалению, забыли слова, сказанные 350 лет тому назад их предшественниками: “Если какой печатник напечатает хорошие и справедливые вещи, то мы это хвалим, а если глупцы напечатают что-то скверное, недостойное или лживое, то мы над этим смеемся. Если же никто книг печатать не будет, то потомки наши ничего о нас знать не будут”.
Я не имею права здесь решать, заслуживает книга о Лехе Валенсе смеха или нет (до настоящего момента не вышла ни одна научная рецензия на эту книгу). Я рад, однако, что она могла быть напечатана, что она нарушила “историческое согласие”, которым в некоторых вопросах пытаются заменить поиск исторической правды.
Политика, связанная с формированием сообщества, базирующегося на некоторой идентичности или же подвергающего сомнению идентичность одних сообществ и замещающего ее иной (индивидуальной или коллективной), часто прибегает к “историческим аргументам”. Так происходит не только в России и не только в Польше. Опасной эта политика становится только тогда, когда пытается навязать консенсус, который никто не может подвергнуть сомнению. Тогда она опасна независимо от того, опираются ли проводники исторической политики на параграфы уголовного права, создают ли они организации, призванные принимать окончательные решения относительно того, что считать исторической правдой, а что нет. Опасность не определяется ссылками на уголовный кодекс или наличием специальных организаций. Опасность связана с навязыванием – посредством прямого давления политиков или массмедиа – консенсуса вокруг обозначенной табуированной области. Я убедился в этом сам, а ничто не учит так эффективно, как собственный опыт.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments