istoriograf (istoriograf) wrote,
istoriograf
istoriograf

Categories:

Поминки - 2

Встают перед моими глазами две новые, свежие еще, жертвы большевистского сознательного и жестокого разрушения России. На этот раз москвичи. Оба не могли снести тяги жизни и добровольно, скажем так, ушли в лучший мир. Превосходный юрист, знаток римского права, энергичный общественный и университетский деятель, популярный лектор В. М. Хвостов, всю жизнь свою отдавший Московскому университету и его юридическому факультету с его славной почти вековой традицией, так грубо и так ненужно оборванной святотатственными руками невежд и фанатиков. И рядом с ним — крупная фигура молодого глубокого мыслителя, философа Викторова, так и не успевшего сказать своего слова после Маха и Авенариуса, слова, которое зажигало таким энтузиазмом умы московской учащейся молодежи!
А вот и последний, может быть, самый милый и близкий мне образ из числа членов Академии, за исключением Я. И. Смирнова, — Алексей Александрович
Шахматов. И он погиб, изнуренный голодом и нравственными муками; его слабое тело побороло его сильный дух; оно не справилось с тяжкою болезнью, и преждевременно оборвалась богатая жизнь одного из крупнейших русских ученых. Когда в начале своего пребывания в Оксфорде я писал статью о русской науке для “Quarterly Review”, мне хотелось возможно более полно и подробно осветить могучую фигуру А. А. Шахматова как лингвиста, историка и историка русской литературы. Боясь, что моя оценка будет недостаточно убедительна (наши специальности разные) и недостаточно полна, я просил одного из крупнейших специалистов по русскому языку Олафа Ив. Брока, профессора университета в Христиании, дать мне краткую характеристику ученой деятельности нашего общего друга. Привожу здесь небольшую выдержку из его письма, ту же, которая напечатана в “Quarterly Review”. Отмечу, что Брок не переставал быть в письменных сношениях с Шахматовым, несмотря на строгости большевистской блокады. Итак, вот, что писал мне О. И. Брок в 1918 г.
«Разрешение таких сложных и тонких вопросов как вопрос о славянском тоническом ударении в его первоначальной форме и историческом развитии, выяснение таких важных исторических фактов как передвижение населения по огромной русской равнине в древнейшую эпоху, изыскания в области выяснения основ и развития первоначальных форм исторической литературы древней России, изучение и классификация лингвистической жизни современной России, ее диалектов и фразеологии (для сравнения он здесь пользовался и некоторыми неславянскими индоевропейскими языками), работы по вопросу о происхождении и росте различных явлений в русском литературном языке, изыскания в области строения русского и славянских языков с точки зрения фонетической, морфологической и синтаксической, статьи по истории развития русской мысли и литературы — все это и многое другое нашло в Шахматове неутомимого, первоклассного исследователя. Его энергия непобедима. Даже теперь, при самых трагических условиях, он продолжает свою работу, хотя и ослабленный физическим истощением и угнетенный печальными переживаниями своей родины, но в гордом сознании своего долга перед любимым делом и перед вечными ценностями человечества как целого». Так было в 1918 г. Но и эта, казалось бы, непобедимая энергия была побеждена режимом истощения и физического обессиления интеллигенции.
Таков был Шахматов как ученый. Как человек он соединял в себе все положительные качества русской души: мягкость, даже некоторую изнеженность душевных переживаний, бесконечную доброту и терпимость, полную свободу от всяких предрассудков, безграничную любовь к людям и бесконечную способность к жертвам, даже к самопожертвованию. Это упоение жертвой свело его в могилу и лишило русскую мысль одного из крупнейших её вождей. Нужна ли была эта жертва, принесенная Шахматовым России? Не лучше ли было бы ему принять неоднократные предложения его заграничных друзей и уехать временно из России? Кто знает? Но факт остается фактом. Жертва заклана, его больше нет, угас еще один светоч! Тяжела ответственность тех, кто свел его в могилу. Но что им до Шахматова, до науки, до культуры. Они упоены властью и ей готовы принести в жертву все.
Образ Шахматова вызывает в моем воображении другой образ, такой близкий и родственный ему. Иосиф Алексеевич Покровский. Глубокий юрист, могучий мыслитель, вдохновенный учитель, горячий поборник права и справедливости. За любовь к России он уже пережил в жизни своей одну катастрофу. Он был одной из жертв кассовской «чистки» университетов. Но Кассо лишил его кафедры, которая к нему вернулась и не могла не вернуться, большевики же лишили его и кафедры (он был специалист по римскому праву), и веры в людей и культуру, разрушив и разломав то, над чем он работал всю жизнь — университетскую науку, — и, наконец, жизни, обессилив его до того, что он умер от разрыва сердца, неся непосильное для него бремя (вязанку дров) в свою квартиру на пятом этаже. Еще один светильник потух, мрак и туман медленно, но верно заволакивают Россию.
Пришлось мне недавно обедать в одном из Оксфордских колледжей. После обеда завязался разговор о русской науке и ее современном положении. Мой собеседник — молодой кристаллограф — оказался учеником московского профессора Федорова, того Федорова, которого так мало ценили большевики, лишив его содержания за отказ признать советскую власть (так он сам писал 25 дек. 1918 г. моему собеседнику) и допустив в результате этого его смерть от истощения, и о котором с таким энтузиазмом как о величайшем кристаллографе Мира говорил мой случайный собеседник. «Как всякого ученого, который прокладывает новые пути, Федорова полностью разъяснят не ранее чем через несколько десятков лет» — говорил мне мой коллега. И вот он погиб, загубленный большевиками, и книга его, содержавшая величайшая откровения, лежит в корректурах (набор, вероятно, рассыпан) и ждет того времени, когда печатные станки России вновь будут работать не для большевистской пропаганды, а для культурного развития человечества.
А за Федоровым — Лопатин. Я его не знал лично, но сколько приходилось слышать об этой типичной фигуре московского философа с его оригинальным мышлением и чисто русским подходом к труднейшим проблемам.
Вернемся в Петроград. Сколько раз приходилось мне встречать в университете высокую, все же не согбенную, несмотря на тяжесть лет, фигуру А. Л. Иностранцева, всегда доброго и всегда веселого. Помню, как сейчас, беседы с ним, семидесятилетним стариком, о новом издании его знаменитого курса геологиии, на изучении которого выросло славное поколение русских геологов, открывших Миру Россию в ее физическом строении, прошлом и настоящем. Помню разговор с ним в созданном им кабинете, одном из лучших учено-учебных учреждений Петроградского университетаю Был он мне близок вдвойне, как крупный геолог и как выдающийся палеонтолог, так блестяще исследовавший неолитического человека северной России и доисторическую фауну этой части Мира. Как часто добродушно острили мы, вспоминая одно из блестящих его открытый в этой области, знаменитого «Canis Inostranzevi». Погиб он в нищете и голоде и похоронили
его в коротком большевистском гробе. Жестокая ирония судьбы: не входил в короткий гроб большой человек, и большевики, по их варварскому методу все подводившие под свой короткий режим, согнули после смерти человека, которого они не могли сломить при жизни.
Еще одна тень! Сколько их! А.М. Ляпунов, великий математик, одна из лучших звезд богатого когда-то звездами нашего математического небосклона. Не мне судить о его научной работе. Но я не встречал в подневольных странствованиях моих математика, которому не было бы знакомо имя Ляпунова. И он ушел добровольно из жизни, не выдержал сыпавшихся на него ударов. А как много он мог бы еще сделать.
Но довольно. Тяжело регистрировать все эти жертвы и не хватает слов, чтобы сказать каждой последнее прощай и прости. А сколько еще погибших, о которых хотелось бы поговорить. Крупный славист Флоринский, убежденный защитник своего credo, застреленный большевиками в Киеве; маститый педагог Науменко, предмет величайшего почтения всех, кто любил малорусский язык и литературу, также погибший жертвой своей несломимой любви к свободе, и т. д., и т. д.
Тяжко писать и тяжко перебирать один за другим эти образы. Зачем и для чего они погибли? Кому нужны эти смерти? Кто придет им на смену, когда русская школа и русская наука запустели? Разве возвращение к варварству есть тот идеал, которого так настойчиво добиваются разрушители России?
Хотелось бы сказать над этой общей могилой крупных русских людей: вы погибли, но Россия и ее наука не погибли, они живут и будут жить. Хотелось бы верить самому в это и знать, что веруют в это другие, изгнанники, как я, или очередные жертвы большевистского рабства и принижения в России".

Из воспоминаний о визите в гимназию "страшного" министра народного просвещения Л.А. Кассо. Любопытно, способен ли министр народного образования РБ или РФ проэкзаменовать ученика?
"Устные экзамены были по тем же предметам, что и письменные, и, кроме того, по закону божию, физике, немецкому и французскому языкам. По математике было два экзамена — по алгебре и геометрии с тригонометрией. На экзаменах по математике ставились в зале четыре классные доски, каждому экзаменующемуся предоставлялась отдельная доска. На экзаменах по языкам на столе лежали книги с произведениями разных авторов на данном языке, гимназисту давали одну из книг, указывали страницу, которую он должен был перевести. После перевода задавали вопросы по грамматике. Экзамены проходили спокойно, обычно получали примерно те же отметки, что имели в году.
Устный экзамен по латыни был особенный. Только что начался экзамен, как вбежал в зал испуганный Анфим, что-то шепнул директору на ухо, и тотчас всю экзаменационную комиссию как ветром сдуло. Все они быстро ушли вниз, в учительскую. Гимназисты в испуге притихли. Через несколько минут вошли в зал министр Кассо, попечитель округа Прутченко и окружной инспектор по древним языкам. Все они сели за стол, а наше гимназическое начальство примостилось сбоку.
Прутченко мы видели и ранее, он приезжал изредка на уроки, но появление высокого, статного, средних лет красавца, министра Кассо, который слыл грозой, и вме-{152}сте с ним окружного инспектора привело наше начальство в испуг и недоумение, а гимназистов — в оцепенение.
Кассо потребовал список экзаменующихся, ему подали, он о чем-то пошептался с Прутченко и инспектором и барственным баритоном вызвал: «Чепелкин Александр!» И гимназическое начальство и гимназисты почувствовали, что для них померк солнечный свет и что они безвозвратно погибли. Санька Чепелкин был лентяй, учился плохо и с натяжкой был допущен к экзаменам. Что чувствовал в эти минуты сам Чепелкин, передать мы не беремся. А мы ожидали, что сейчас начнется полный разгром. Кассо взял своей холеной рукой томик Тита Ливия, развернул его на середине и передал бледному Чепелкину. «Прочтите и переведите»,— сказал министр. Санька был шепелявый, волнение усилило его косноязычие. Он прочел невнятно текст и стал переводить. К всеобщему удивлению, министр начал его подбадривать, и в общем Санька вместе с министром перевели текст. Затем Кассо стал задавать Саньке самые простые вопросы по грамматике, на которые Санька отвечал бойко. Не надо забывать, что при замечательном учителе Суровцеве мы знали латынь хорошо, и те вопросы, которые задавал министр, казались нам пустячными.
Министр предложил прочесть Саньке что-нибудь наизусть из Овидия. Санька, приободрившись, начал шепеляво скандировать. Министр обратился к сидящим за столом: «Есть ли у кого вопросы?» Конечно, вопросов ни у кого не могло быть. Чепелкину министр сказал: «Достаточно, вы знаете хорошо (это Санька-то хорошо!), садитесь». Таким порядком министр проэкзаменовал человек восемь. У гимназистов смущение и страх прошли, они отвечали хорошо. Всем он говорил: «Хорошие, великолепные знания». Затем министр встал, встали и все. Подошел к Суровцеву, пожал ему руку, поблагодарил за хорошую подготовку гимназистов и ушел. Его провожала вся экзаменационная комиссия. Через час Суровцев объявил отметки, которые поставил министр,— только пять и четыре, четверок было мало. Нам объяснили, почему приезжал министр. Оказывается, наша гимназия вышла на первое место по письменному латинскому экзамену, и министр сам захотел убедиться в хороших знаниях, не было ли помощи со стороны педагогов при письменном экзамене.
Экзамен был продолжен, все шло так же хорошо, но таких высоких отметок уже не было".
Subscribe

  • Веселые картинки

    Герберт Уэллс нервно курит в сторонке. На боевой сеялке / веялке написано СИБИРЬ 1.

  • Вожди и дети

    Все же создателю комикса нужно было лучше продумать один из финальных эпизодов рассказа в картинках о "Храбром Тадзьё" (уменьшительное от…

  • Руководство для патриота-антикоммуниста

    В "Польской мысли" отреагировали на предложения о сносе здания "Дворца культуры и науки" в Варшаве как символа советской…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments