istoriograf (istoriograf) wrote,
istoriograf
istoriograf

Categories:

Поминки

Интересный текст, опубликованный в эмигрантских «Современных записках» за 1920 г. Его автором является М.И. Ростовцев, крупнейший специалист в области древнеримской истории с мировым именем, который в 1918 г. покинул Россию, перебрался в Великобританию, а потом переехал в США, где и прожил до 1952 г. М.И. Ростовцев был членом кадетской партии, а, значит, был либералом. Это означало, что следовало возмущаться «реакцией» и «безголовостью» бюрократии и самодержавия, говорить о широких демократических свободах, одним словом - поддерживать словом фрондерские настроения среди столичной профессуры. Разумеется, радостно была встречена февральская революция, тут он и академиком стал, но последующие события показали, что либеральные разговоры в условиях 1917-1918 гг. утратили всякий смысл. Более того, за либеральными «говорунами» и острословами стали присматривать, воспитывать, арестовать и расстреливать, не говоря о голоде, эпидемиях, труд. повинностях и прочем. Однако признать, что в своей критике монархии и государства «ошиблись» (что для историка болезненно) было сложно, все забалтывалось русской правой и левой реакцией, но интересны сопоставления. В довесок небольшой эпизод о министре – реакционере Л.А. Кассо.

ПОМИНКИ.
(Памяти загубленных друзей и коллег).

Получаю от времени до времени письма от бежавших из большевистского рая, где так цветут науки и искусства, учителей моих, коллег и учеников. И каждое письмо содержит, прежде всего, «синодик» — сухие списки погибших с однообразными приписками: умер от голода, расстрелян, покончил самоубийством. Десятки имен — одно крупнее другого, десятки образов самоотверженных работников на ниве науки и просвещения, профессоров идеалистов, в полунищете геройски несших свой крест апостолов знания. Нелегка была их жизнь, и глубоко трагична их смерть. Париями они были при старом режиме, худшими париями остались в большевистском рае. Так несовместимы были их идеалы свободы и искания истины, не стесненной шорами теории, проповеди научного знания — с печальной действительностью русских реакций — черной и еще в большей степени — красной. Но нужно отдать справедливость старому режиму: он не был другом профессоров, и тяжело приходилось от него многим и многим; но он не доходил никогда до тех геркулесовых столбов произвола и угнетения, до которых так легко дошли большевистские комиссары. Общий голос всех бежавших из России коллег: Кассо, Шварц, Делянов — маленькие дети в сравнении с любым комиссаром большевистского просвещения. Никогда этим министрам старого режима не приходило в голову, что можно без суда расстрелять по доносу крупного ученого, как это сделали большевики с известным славистом профессором Киевского университета Флоринским и с кротким, боязливым, мягким до слабости, истинным христианином в лучшем смысле этого слова, историком церкви профессором Петроградского университета И. Д. Андреевым, недавно расстрелянным в Ельце. Никогда не ломали школу так нагло, невежественно и варварски, как в эпоху «просвещенного» диктаторства Луначарского. Никогда не издевались так цинично над автономией высшей школы и над свободой научного изыскания и научного преподавания, как в эпоху новых большевистских Медичи.
Немудрено, что в этой атмосфере деятели науки умирают один за другим не столько от голода, сколько от полного нервного истощения, кончают жизнь самоубийством, как московский видный юрист В. Хвостов, московский философ Викторов и знаменитый математик, мой коллега по Академии Наук, Ляпунов. Немудрено, что все, кто может, бегут, бегут неудержимым потоком при первой возможности, зная заранее, что там, куда они бегут, они встретят нищету, полупрезрение или, в лучшем случае, холодное равнодушие. Бегут глубокие старики, знаменитые ученые, как Н. П. Кондаков, бегут зрелые и сильные ученые, как Д. Д. Гримм, бежит молодежь с ее энтузиазмом и ее жаждой знания, в полном отчаянии от того, что сделалось с родным просвещением. Никогда мир не видел такого ужасного зрелища. Лучшие умы и лучшие силы, полные патриотизма и любви к своему делу, готовые работать при каких угодно условиях для своей страны, не могут выдержать наглого издевательства над своими идеалами и своей свободой и... бегут. А им вслед большевики шлют торжествующие радио: никогда наука не процветала в России так, как теперь, никогда ученым не жилось лучше, со времени Медичи мир не видел правительства, так усердно радеющего о науке и искусстве. А те, о которых радеют, умирают и бегут, не видят этого рая, и видят тот ад, которым в действительности, а не в раю, является большевистская Россия. Почему в этом рае просвещения университеты опустели? Почему, по моему подсчету, в Петроградском университете — моей аlma mаtеr — более 30 кафедр (на 60), т.е. 50%, пустуют? Почему в Медицинской Академии, столь нужной большевикам, так усиленно борющимся с сыпным тифом, сорок пять кафедр вакантны и в будущем году не будет выпущен ни один молодой врач? Почему? Вероятно, потому, что нельзя жить в этой райской обстановке и что то, что кажется создателям нового строя раем, тем, для кого этот рай строится, представляется адом.
Те, кто успел уйти из советской России, может быть, когда-нибудь в нее вернутся, может быть, и на чужбине в состоянии они будут работать для науки и просвещения. Не все надежды еще потеряны на то, что Западная Европа, наконец, поймет, что преступно так растрачивать крупные силы великого народа и что культурная солидарность властей требует поддержать и охранить, дать возможность работать этим осколкам русского просвещения. Но не вернутся те, кто ушел в лучший, будем надеяться, мир, ушел с опустошенной душой и в мрачном отчаянии. Им я посвящаю эти строки и о некоторых из них хотел бы сказать несколько слов. Один за другим встают передо мной образы ушедших — моих учителей, моих коллег, моих друзей.
Я. И. Смирнов — первая жертва большевистского голодного режима, академик Российской Академии Наук и хранитель Эрмитажа. Не многие его знали, но, кто знал, тот свято хранит этот образ. Я не видел человека, который был бы столь равнодушным к себе и столь предан своей науке, своему делу. Археолог с орлиным взглядом, сразу видевший то, чего не видели другие, «острый взгляд» которого известен был всем археологам Европы, он соединял бесконечное знание вещей с огромной начитанностью и с необычайно острым критическим умом, слишком острым, может быть, мешавшим ему обобщать и строить. Помню его в Эрмитаже, помню в Археологическом Обществе. Помню его перегруженные материалами, остроумными открытиями, неожиданными комбинациями длинные и иногда сумбурные, но всегда живые и захватывающие доклады. Помню его в археологических поездках и музеях, где он забывал и о еде, и об усталости, изучая памятники, измеряя, зарисовывая и комбинируя. Помню в Эрмитаже, куда длинной вереницей тянулись к нему коллеги и ученики за справками, за помощью, за разрешением недоумений. Не знаю, для кого Смирнов работал больше, для себя или для других. А погиб он потому, что ему противно было думать о себе, стоять в хвостах, терять время научной работы на заботу о своем больном теле. Он жил как подвижник и умер как аскет. Мир праху его!
Другой образ. А. С. Лаппо-Данилевский. Знал я его давно, но мы никогда не были друзьями. Слишком разны были наши темпераменты. Замкнутый, гордый, самолюбивый, вечно ищущий и всегда недовольный своими исканиями, он был видной фигурой и на Западе, языки и науку которого он знал в совершенстве, и в России. Крупный историк, автор ряда глубоких книг и статей по экономической истории России, редактор многих изданий документов, поясограф и сигиллограф, он больше всего тяготел не к этой работе исследователя, а к широким обобщающим построениям в области философии истории. Его лекции по философии истории — глубокие и тяжелые — были и наслаждением, и мучением ряда начинающих историков, его учеников. Он умер гордый и замкнутый, в глубокой тоске по гибнущей родине.
Третий безвременно погибший товарищ мой по Академии — М. А. Дьяконов, профессор Политехнического Института и библиотекарь Академии Наук. И его хрупкое здоровье не выдержало нравственных и физических пыток жизни в вымирающем Петрограде. Какая крупная фигура глубокого ученого и превосходного человека! Достойный преемник русской школы историков и юристов-государствоведов в типе Владимирского, Буданова и Сергеевича, он всю свою жизнь посвятил исследованию основ русского государственного, социального и экономического строя. Его любимой темой была история сельского населения России, ее правового и экономического уклада. Не в этой краткой поминке характеризовать все, что им было сделано и что он еще собирался сделать. Велик его вклад в историческое познание России, и так больно думать, что погиб он в полном расцвете сил и творческой деятельности, еще одна жертва, неизвестно кому и для чего нужная.
Subscribe

  • Веселые картинки

    Герберт Уэллс нервно курит в сторонке. На боевой сеялке / веялке написано СИБИРЬ 1.

  • Вожди и дети

    Все же создателю комикса нужно было лучше продумать один из финальных эпизодов рассказа в картинках о "Храбром Тадзьё" (уменьшительное от…

  • Руководство для патриота-антикоммуниста

    В "Польской мысли" отреагировали на предложения о сносе здания "Дворца культуры и науки" в Варшаве как символа советской…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments