istoriograf (istoriograf) wrote,
istoriograf
istoriograf

Categories:

Наследие Империи

В последние десятилетия национализм превратился в модную и престижную тему исследований. Ученый люд цитирует Б. Андерсона, Э. Смита и других теоретиков. Однако в русской гуманитарной науке были более чем примечательные работы по этой тематике, которые, к сожалению, слабо известны. Вывешиваю статью П.М. Бицилли "Наследие Империи", опубликованную в эмигрантских "Современных записках" в 1927 г. Ценность всякой исторической гипотезы обусловливается в ее жизненности. Нет никакой возможности увидеть и осмыслить прошлое, исходя исключительно из остатков его, сбереженных «источниками». Восстановить допотопного зверя по уцелевшему от него позвонку или по оставленному им и окаменелому следу, пожалуй, и возможно, но только для зоолога, т. е. человека, который перевидал сотни и тысячи экземпляров живых зверей. И Тэн, в поисках «petits faits» «следов», оставленных «эпохой», для восстановления эпохи, руководился — сознательно, или нет, это не важно, — своим опытом «зоолога». Пережить великое крушение для историка — большая удача. Новый труд акад. Ростовцева, «Социальная и экономическая история Римской Империи» *), написан несомненно под впечатлением русского опыта, — и сам автор это признает. От современной русской действительности ак. Ростовцев отвлек ту схему, которая позволила ему объединить и притом, так, что получилось некоторое органическое единство, внутренняя целостность (доказательством служит то, что всем фактам нашлось место и что нигде не пришлось прибегать к «remplissages», к белым ниткам и к замазке из словесных формул), — подавляющий своей грандиозностью материал. Даже специальная немецкая критика высказалась в том смысле, что после знаменитого V тома Римской истории Момзена книга Ростовцева — самое значительное из всей литературы по соответствующему вопросу. Не берусь судить, какие частичные изменения в построение Ростовцева будут внесены впоследствии, когда явятся новые материалы. Одно, думается, можно утверждать с уверенностью: после этой книги написать новый синтез истории Римской Империи будет долгое время невозможно. Эта «окончательность» синтеза, данного Ростовцевым, выдвигает на очередь в высшей степени интересную задачу. Мы не только постигаем прошлое из настоящего, но и настоящее из прошлого. Тут есть
––– –––
*) Social and Economic History of the Roman Empire, 1926, (XXV + 695 стр.) Oxford.
вполне понятная и необходимая взаимозависимость. Воссозданное при помощи схемы, отвлеченной от настоящего, прошлое уже само начинает освещать настоящее. Чтобы увидеть, как следует, надо убить. Прошлое лежит перед нами мертвым препаратом, тогда как настоящее «течет», и мы сами несемся в его потоке. Для того, чтобы обозреть его в целости, нам нужно ухватиться за что-либо «завершенное», выкарабкаться на твердую почву истории. То обстоятельство, что схема, взятая Ростовцевым из русского опыта, сама себя оправдала в приложении к уже завершившемуся процессу истории Рима, дает основание вновь применить ее к тому процессу, от которого она была отвлечена, и попробовать, таким образом, «осилить, убить» этот последний «творческим Разумом». Дело идет не о «законе» революций или исторических катастроф «вообще», а о морфологическом исследовании данного, индивидуального, исторического явления. Не так давно выдающийся историк английского государственного права, Ю. Гатчек, сделал опыт морфологии Британской Империи исходя из морфологического исследования Империи Римской. *) Я уже имел случай указать, **) в чем слабая сторона параллели Гатчека: он сопоставлял два разнородных, хотя и внешне схожих процесса: разложения (Рим) и дифференциации (Англия). То, что называется «падением» Римской Империи, было, как я указывал тогда же, ничем иным, как крушением процесса превращения этой Империи в национальное государство, —- путь, предначертанный ее гео-политической структурой, что заставляет сближать Римскую Империю с Российской, а не с Британской, с Империей континентальной, а не с «заморский». В книге акад. Ростовцева я нахожу подтверждение моей мысли. При этом ак. Ростовцев дает всей проблеме совершенно новое освещение. В своем исследовании, представляющем собою максимальное осуществление идеала исторической конкретности, Ростовцев не отделяет никаких «причин» падения Римской Империи от самого процесса римского социально-экономического и политического развития: только этот процесс, в виде сплошной, непрерывной цепи фактов, он изображает. И шаг за шагом, из этой массы фактов, постепенно перед нами вырисовывается его общая схема, его «сущность»: антагонизм «Города»
––– –––
*) Julius Hatchek. Das Britische und das Roemische Weltreich 1921.
**) Судьбы Империй, Русская Мысль, 1922.

и «Деревни». Тем самым Ростовцев, думается мне, не то что указал «причину» (понятие, которому в исторической науке нет места), но дал самую удачную, ибо самую общую, формулу падения Римской Империи. Что Империя не была завоевана «варварами», нахлынувшими извне, — это давно было ясно историкам. «Варвары», погубившие ее, были ее собственными, «домашними» варварами. Но до сих пор все же считалось, что эти варвары принадлежали к периферии Империи, что это были ее пограничные «подданные». Ростовцев свел антитезу «романизма» и «варварства» к антитезе Города и Села. «Варварами» были не только вселенные в Империю новые народы — германцы, даки, сарматы и т. д., но все, вообще, сельские жители, как на периферии Империи, так и внутри ее. Империя была федерацией Городов. Только город, так сказать, «признавался» в качестве самоопределяющегося целого у народов классической древности. Село попросту игнорировалось. Оно было как бы придатком города, подчиненной величиной, объектом эксплуатации. Романизация и эллинизация провинций ограничивалась исключительно городами. Только горожане были гражданами, гражданами своего города в первую очередь, а также, в большинстве случаев, и римскими гражданами, и только гражданам были открыты блага греко-римской цивилизации. Когда говорится, что на всем протяжении Империи господствовал один язык (вернее — два, один на Западе, другой на Востоке), действовало одно право, держался один быт, один общий культурный уклад, — это надо разуметь с оговоркой, что это касается только Города. Вне его, в Селе, — пестрота «варварства». Совершенно неверно, указывает Ростовцев, что в старых провинциях Рима исчезли местные языки: они исчезли только в Городах. Когда, в результате сложного процесса, о котором здесь говорить не место*), Город оскудел, когда «граждане» не могли более нести всех тягот, которые возлагались на них Империей, когда армия стала пополняться преимущественно крестьянами, Село естественно взяло верх над Городом, — и это было варваризацией Империи» и вместе с тем ее разложением.
Такова схема Ростовцева. Она представляет собою развитие той, которая отвлечена им от России. В России он увидел только одно: антагонизм Города и Села как двух различных правовых величин и двух культурных уровней. Я думаю, что
*) См. статью самого ак. Ростовцева в «Современ. Записках» №№ 17 и 18 о Городе и Деревне в Римской Империи.

возможно и целесообразно пойти дальше и попытаться взглянуть на Русское историческое развитие в свете Римского, — подобно тому как Ростовцев взглянул на римское в свете русского. Мы увидим, что параллель можно продолжить.
Для понимания того, что следует далее, условимся относительно двоякого смысла слова «империя». Я подразумеваю под «Империей» с большой буквы национальное «ядро» вместе с его «туманностью»; под «империей» с маленькой буквы — только эту «туманность» (как, например), когда говорят об «африканской империи» Франции или Бельгии). И тут для нас важно сразу отметить, что существуют две категории Империи. У одних (Англия, Франция, Венеция, Испания) «ядро» и «туманность» пространственно разделены; у других (Рим, Россия) они разделены только, так сказать, «идеально»: «империя» в узком смысле и «ядро» в пространстве различены быть не могут. Конечно, это основное различие двух типов Империи только относительно: и у Англии была своя «внутренняя» империя, как у России «внешняя». Но важны преобладающие черты. «Империи» в широком смысле есть отношение — властвования и подчинения, отношение господствующего народа, и подвластных. И вот с этой точки зрения различие между Российской Империей и какой-либо современной ей, наприм. Британской, выяснится нагляднее всего из следующего сопоставления: каждый англичанин, хотя бы это был чистильщик сапог или уличный разносчик, есть «император» по отношению к каждому индусу, хотя бы это был раджа или магараджа. «Имперское» отношение здесь сводится к отношению цветов кожи; граница между «императором» и «подданным совпадает с «color-bar». К Империи Российской, как и к Империи Римской, это не приложимо. В Британской Империи легко отличить англичанина («императора») oт не-англичанина («подданного»). Но кого имел в виду Вергилий, говоря: tu regere imperio populos, Romane, memento? Кто в Римской Империи был «римлянином»? и кто в Российской — «русским»? «Я иудей и сын иудея», говорит о себе обойщик из Тарса. И апостол Павел нисколько не противоречит себе, когда в другом случае заявляет, что он — римский гражданин и что это состояние принадлежит, ему по наследству. «Иудей и сын иудея», он — римлянин по рождению, как сотник, арестовавший его, римлянин потому, что «за большие деньги» купил себе «гражданство». Вергилиево пророчество распространяется на них обоих. Оба они соучаствуют в имперском властвовании над «народами», из среды которых они вышли, поднявшись в «гражданство». Различие между «римлянами» и «народами» есть различие правовое, культурно-бытовое — «иудей и сын иудея» Павел говорит и пишет на втором государственном языке, — нередко имущественное, но не — расовое, не этническое. Нет «ядра» и «периферии; есть «нация» и «народы», причем эта нация образовалась из этих «народов». Вертикальные перегородки между «народами» пересекались горизонтальной между «народами» и «нацией». Я уже говорил, что эта горизонтальная перегородка совпадала, согласно исследованию Ростовцева, с другой: между Городом и Селом. Конечно, — только приблизительно. «Римляне» попадались и среди крестьянства. Мне кажется, что при той отрывочности источников, при которой работа над восстановлением римской истории является буквально мозаической, ак. Ростовцеву следовало обратить внимание на знаменитый текст жалобы крестьян императорского африканского имения, адресованной Коммоду, в которой они говорят, что между ними имеются и римские граждане. Но, во всяком случае, в сельской среде эти граждане составляли исключение. Я упоминаю об этой частности потому, что ее придется иметь в виду при сопоставлении «первого Рима» с «третьим».
Было время, когда «Рим» и «Urbs» совпадали. Римская гражданская община была общиной Города Рима. «Рим», как публично-правовая величина, постепенно расширялся до пределов «вселенной» посредством романизации «народов». Среди римских граждан римлян-исконных горожан Рима было ничтожное количество. «Кровь» и «раса» не имели здесь, можно сказать, никакого значения, Отношения между властвующими и подвластными в Российской Империи были много сложней. С одной стороны, и здесь совершается тот же процесс, который прослеживается в империи Римской, процесс образования правящей и культурно господствующей нации путем возвышения в ряды «русских» различных этнических элементов, процесс образования национального слоя над горизонтальной переборкой, перекрывающей вертикальные. Эта горизонтальная переборка приходилась на уровне, определявшемся табелью о рангах или дипломом об окончании образования. О «вертикальных перегородках» в Российской Империи можно, кстати сказать, говорить в куда менее переносном смысле, нежели в Римской: еврей, окончивший университет, переступал «черту оседлости», крестьянин, вместе с «аттестатом», получал бессрочную паспортную книжку и свободу передвижения. С другой стороны, эта горизонтальная перегородка, проходя в пределах многочисленного в Империи народа между крестьянством и «господами», рассекала его на две части. Русское «простонародье», остававшееся под переборкой, входило тем самым в состав «империи». В Империях русского и римского типов социальное положение определяет собою и принадлежность к «ядру», или к «империи». Ограниченная, укороченная правоспособность русского крестьянина создавала между ним и «барином» отношения, имеющие нечто общее с отношениями, существующими в Британской Империи между индусом и англичанином, в Турецкой между «райя» и «османли». С исторической же точки зрения громадное значение имеет здесь то обстоятельство, что — между тем как в Риме до эпохи упадка мужик — римский гражданин попадался лишь в виде исключения, в России большинство представителей народности, давшей свое имя, свой язык, основы своей культуры национальному «ядру», отходило к «империи». Для множества «русских» по крови людей выучиться «господскому», т. е. литературному русскому, языку означало получить, т. сказ., вторичное производство «в русские». Слово «русский» stricto sensu означало, стало быть, то же самое, что слово «русин» в «Русской Правде». «Русским» считался — и действительно им был — и научившийся «господскому языку» «украинец», т. е. южно-русс, и выпущенный из своего гетто еврей, и любой «русский немец», и «грузин конвоя честь».
Строго говоря, это схема, с теми или иными ограничениями, приложима к любому национальному образованию. Слово «франк», «француз» было столь же двусмысленно, как и слово «русский» («русин»). И «франки» осели в Галлии в качестве разноплеменной «дружины». Вхождение в правящий класс делало всякого «франком», и слово «франк» стало обозначать свободного человека, вообще, т. е. по средневековым понятиям «благородного», привилегированного. Двусмысленность слова «франк» обусловила собою возникновение в новое время даже особой научной теории, согласно которой социальный строй Франции и ее политическое развитие коренились в расовом дуализме: франки — завоеватели и галлы (галло-римляне) — покоренные, «третий чин». В XVIII в. граф Вуленвилье на этой теории строит свою защиту дворянских «вольностей», а в XIX в. Огюстен Тьерри — защиту буржуазной демократии. В действительности, это, конечно, — ошибка. «Франки», никогда не составлявшие «нации», с самого своего появления в истории, оказываются в культурном отношении ассимилировавшимися с галло-римским населением; «французов» же нет еще долгое время, в течение которого вся Франция делится на множество этнических групп, иногда носящих названия старых племен (бургундцы), не имеющих с этими племенами ничего общего, носителей местных наречий одного общего «простонародно-латинского» — впоследствии — французского языка. «Французы» образовываются впоследствии из этих «народов Франции». Это — правящий класс, на который перенесено имя «дружины», но который относится к ней также, как «русские» к «варягам-Руси». И до Революции сосуществуют — в отвлечении раздельно, реально — в органической слиянности и взаимодействии — «французский язык» и «наречия» (les patois) «la nation Française» и «les peuples de la France», «нация» и «язык» — над горизонтальной переборкой, «наречия» и «народы» («империя») — под нею, внутри вертикальных. Но переборки эти уже тогда очень тонки и отнюдь не непроницаемы. Сиэс делает открытие: «третий чин» — это и есть «нация», la nation Française. Гражданские реформы. «La lavée en masse», «Университет» и всеобщее избирательное право доканчивают объединительную работу королей Франции: переборки стираются, крошатся и исчезают; «внутренняя империя» сливается с «национальным ядром».
Схема, мы видим, та же. Различия в русском и французском историческом развитии это — различия, так сказать, дозировки элементов его, различия темпов и ритмов. Например: внутреннее перерождение «нации», слоя над горизонтальной переборкой, замещение дворянства «третьим чином» или «элементом». Там это медленный, как бы «органический», процесс; «оскудевание» одних элементов верховного слоя возмещается одновременным «утучнением» других; «третий» чин выступает с притязаниями на наследство во всеоружии богатства, опыта, стяженного многовековой государственной службой, утонченнейшей культуры. Ведь факт тот, что «le Grand Siècle», время самого прекрасного цветения национальной «души» Франции, был в значительной степени и подготовлен и осуществлен людьми «третьего чина», «gens de peu». Когда «сыны Франков» подверглись «массовой сполиации», это для национальной культуры Франции не было таким уж большим несчастьем: исчезла — и безвозвратно — только «la bonne compagnie», — как это прекрасно понял и выразил Талейран; — «нация» осталась. У нас «оскудение», наступившее катастрофически вследствие «массовой сполиации», как называет крестьянскую реформу проф. Нольде (принимаю его определение, совершенно не касаясь юридической стороны дела, и не входя в оценку реформы 1861 г. с точки зрения отвлеченной справедливости, а обращая внимание единственно на ее исторический результат), оставило пустое место. «Нация» значительно умалилась и ослабела. Она стала держаться еще неокрепшей, численно и экономически слабой буржуазией, такой же слабой «интеллигенцией» и еще совсем юной, едва сформировавшейся бюрократией. Слой над переборкой стал страшно тонок, и так легок, что сбросить его давлением снизу, из «Села» на «Город», оказалось совсем пустым делом. И если б уничтожение «нации» было делом одной только «империи»! Но на помощь разрушительным силам пришла — сама «нация» (С. Зап. XXXI, 317). Это утверждение можно принять лишь с очень большими оговорками. Верно, что Февральская революция была осуществлена соединенными усилиями всех общественных классов на всем протяжении земли русской, что это был общий порыв, в котором «нация» на миг реализовалась. Но — только на миг. Вспыхнув и просияв, она — сгорела. Надо сказать откровенно: объединение произошло на почве борьбы со ставшей всем чуждой, от всех себя изолировавшей, властью. Цель, ради которой «нация» осуществилась, была чисто отрицательной. Для замены оторвавшейся от народа власти властью общенациональной воли уже не хватило. Более того: явилась воля к тому, чтобы воспрепятствовать этому. И это не было неожиданностью. Российская интеллигенция, столь сложная по своему составу, интеллигенция, которая в период русской перестройки (1861-1917 г.г.) составляла один из важнейших и, во всяком случае, активнейших элементов нации, еще и ранее объединялась только на той же почве преследования отрицательной задачи. Социальная и культурно-бытовая «оторванность» интеллигенции от «народа» ощущалась значительной ее частью, как оторванность от «народов». Увлечение демократической идеей приводило к тому, что отношение «империи» к «нации» мыслилось по аналогии отношения простолюдина к «барину»; «говоры» и «наречия» представлялись как бы «угнетенными» общенациональным языком и по отношению к ним выдвигалось требование «эмансипации». Российские социалисты и демократы областного, «провинциального», происхождения после Революции сейчас же оказались грузинскими, украинскими, латышскими, эстонскими и т д. демократами. Из не-русских — в смысле не великорусских, — представителей российской интеллигенции одни только евреи остались на общерусской, «национальной» точке зрения. Переустройство Империи мыслилось как обращение ее в федерацию не географических областей, не отдельных зон, а народов, из которых стали наспех фабриковаться «нации». В противоположность Франции, где Революция ставши затяжным общенациональным делом, содействовала процессу утончения горизонтальной переборки между «нацией» и «империей», в России Революция, взорвав переборку, взорвала вместе с ней и «нацию». Во Франции «империя» переродилась в «нацию». В России — «нация» исчезла! осталась одна лишь «империя».
С этой точки зрения положение Российской Империи в известном отношении как будто хуже положения Римской периода упадка. Разложение Римской Империи было экономическим и социальным, не — культурным. Античная культура понизилась, или, лучше сказать, переродилась в новую, по содержанию, христианскую, но по языку она осталась той же самой. Местные, провинциальные, языки, уцелевшие на общественных низах, в Деревне, не пытались конкурировать с латинским и греческим. «Деревня», заступив место «Города», не замедлила романизироваться. И «варварские» наследники Рима на его языке кодифицировали свои «правды». Именно после социального переворота Ш века провинциальные языки окончательно исчезли. Образовавшийся после кризиса в период «господства солдата» новый правящий слой продолжал в Римской Империи старую традицию: Рим — мировое царство мыслился теперь как предисловие осуществления универсального идеала, и уцелевшая интеллигенция крепко держалась за оба «вселенских» языка. В России правящая партия стоит на точке зрения интернационализма и, одинаково презирая всякие национальные стремления, по этому самому не препятствует процессу поглощения «нации» «империей», совершающемуся в виде вытеснения национального языка областными языками и наречиями. (А, кроме того, кто знает, не действуют ли здесь еще какие-либо влияния, исходящие от сил, которые принято обозначать «по адресам»: Палаццо Киджи, Вильгельмштрассе, Брюлевский дворец и т. д.?..)
Таким образом, намечаются границы, дальше которых аналогия Рима и Российской империи не простирается. Падение Римской Империи акад. Ростовцев мог изобразить как сплошной и так сказать замкнутый в себе социально-экономический процесс. Рим в период упадка достиг размеров тогдашней «вселенной». Его окружение было, говоря вообще, неоформленной «средой», сильно давившей на него извне и вынуждавшей его вести постоянные, истощавшие его войны. Влияние окружения было чи-
сто стихийным, и борьба с ним была аналогична той, которую, скажем, Нидерланды вели с Океаном, или американские пионеры с лесом. Это не была борьба с сознательно направленной на разложение Империи человеческой волей. И столь же стихийны были силы, действовавшие изнутри. Никто, ни в самой империи, ни вне ее не желал ее гибели. Рим был искалечен анархией времени господства солдата, но он не пережил Революции. И то, что последовало за периодом анархии, лишь внешне напоминает большевицкую «реакцию». Обращение всех общественных функций в государственные повинности («литургии»), прикрепление всех общественных классов к государственному тяглу, всеобщее порабощение, поглощение Общества Государством, было вызвано необходимостью самосохранения, — как в Московской Руси, когда «Государство пухло, а народ хирел». Пухло — в двояком смысле: внешнего роста и роста «власти» за счет «земли». Пухло потому, что, не будь этого, народ не то чтобы захирел по слабости здоровья, а просто был бы уничтожен силами действовавшими извне. Это набухание Государства, необходимое для спасения Народа, но в то же время влекшее за собою его захирение — так что получался заколдованный круг — и было тем трагическим, неустранимым внутренним противоречием римского и московского развития, которое, в конце концов, погубило Рим и едва не погубило Московское Государство. Совсем иное мы видим в нынешней России. Государство пухнет во втором смысле совсем не потому, что пухнет и в первом. Напротив, набухание Государства в смысле государственной власти за счет «земли», т. е. добивание последних остатков «нации», низведение всех ее элементов на степень забитой, бесправной, закрепощенной «империи», является как бы возмещением съеживания Государства, как международной силы. «Государство» стало самоцелью, вроде «искусства для искусства», и пухнет оно не потому, чтобы «народ» был поражен параличом, а потому, что он полон жизни; загоняется «народ» в принудительные работы не потому, что иначе он вообще не стал бы работать, а потому, что желает работать не на «Государство», а на себя. И если хиреет «народ», то только потому, что «государство» пухнет и притом без всякой нужды для народа, Заколдованного круга здесь никакого нет. Настаиваю на этом потому, что ложная аналогия многих сбивает с толку: в набухании Государства усматривается какая-то «закономерность» и самое это набухание кажется чем-то весьма внушительным и привлекательным. И сменовеховпы, и евразийцы, и Шульгин, сказавший как-то, что большевики «красными руками делают белое дело», склонны думать, что большевицкий режим был государственной необходимостью и, логически рассуждая, своего рода благодеянием. Анонимный автор евразийского «Опыта» даже «внешторг» приемлет — и притом, насколько я понял, не только для нынешнего времени, но и для будущего. Большевицкий этатизм, pacпyxaние Государства за счет «народа», многим очень нравится, и многим представляется, что все дело только в том, чтобы «Государство диавола» заменить все таким же пухлым «Государством Правды». Все это — древняя мечта о каком-то абсолютном «согласии», о полной гармонии, — тогда как жизнь есть постоянное разрешение диссонансов и нарождение новых, развитие «музыки» во времени, постоянная борьба «Государства» и «Общества», борьба, в процессе которой и реализуется нация. Наши новые националисты не видят, что, распухая за счет народа, Государство тем самым убивает нацию; — ибо нация не есть какая-то готовая вещь, сумма традиций, бытовых навыков, и тому подобного, а процесс, и только в самодеятельности, в постоянном самоопределении, в «ежедневно-повторяющемся плебисците», как гениально выразился Ренан, она реализуется. Не случайно же «век демократии» совпал с эпохой национальных движений, и демократия всюду была формой осуществления национальной «идеи».
Я говорил, что падение Римской империи не повлекло за собою крушения ее культуры. Но это не значит, что римская нация сохранилась. Сохранился язык, сохранилось римское право, даже — римские одеяния, — но все это было сбережено в законсервированном виде и для целей, совершенно посторонних национальной жизни, Церковью; — и до сих пор бродят они среди нас, эти призрачные «римляне», и только по великому недоразумению Петрарка и Риэнци могли ждать от них возрождения «римского народа квиритов». Национальная жизнь родилась наново, на местах, отвалившихся от Империи, вместе с пробуждением народной самодеятельности, с созданием народной, «земской» власти и новых, из «народной латыни» развившихся языков.
Воссоздание русской нации мыслимо лишь путем продолжения дела Февральской Революции. Отрицательная задача, которая в силу самой своей природы могла быть только временной, должна замениться положительной и вовлекающей народ («народы») в постоянную, вечно возобновляемую работу, работу участия в «ежедневном плебисците», в периодически повторяющееся созидание общенациональной власти. Нация не возродится, если кто-то другой, «Государство», самопополняющийся «правящий слой», автономный «орден» «лучших людей», возьмется за осуществление «национальной» политики, «национальных» задач. Это осуществимо лишь там, где у народных масс вообще еще нет национального сознания и национальных стремлений, — но не там, где куски «империи» уже вкусили сладость «национального самоопределения», где уже начинается дезинтеграция «большой нации». Россия сейчас находится в положении, аналогичном тому, в каком находилась Германия в пору Меттерниха и затем снова чуть не очутилась в 1918 г., в таком находился С. Американский Союз в период Гражданской войны. Не впервые в истории борьба за «большое отечество» против «малого» принимает характер борьбы Севера против Юга (Македония и Афины, Берлин и Мюнхен, с Веной, Иль-де-Франс и Прованс, Пъемонт и Неаполь, Манджурия и Китай, Новая Англия и Южные Штаты); но в России, судя по всем признакам, конфликт будет особенно тяжелым и особенно затяжным. Центробежные тенденции Юга можно будет подавить в какой-либо одной их форме, — они проявятся в другой; ибо дезинтеграция зашла уже чересчур далеко. Необходимо учитывать возможность того, что антагонизм будет длиться и в нормальных условиях, а потому важно поставить теперь же (ибо нам не дано знать, когда — быть может, очень скоро — с России спадут оковы) проблему воссоздания национально-государственного бытия России, как проблему конституционную. Американские «федералисты» 1787 г. и сторонники идеи единства Reich'a в 1919 г. разрешили эту проблему тем, что привлекли народ к непосредственному участию в избрании носителя верховной («исполнительной», в понимании федералистов) власти. Именно это, с одной стороны, сообщает власти авторитет и характер власти общенациональной, с другой же стороны *) , создает почву для образования общенациональных, сокрушающих вертикальные переборки, противоборствующих тенденциям к укреплению «малого отечества» за счет «большого», политических партий. То, что народ в Америке каждые четыре года мобилизуется под руководством генеральных штабов партийных «машин» для избрания Президента (выборы в Конгресс и
*) Особо важное значение имеет, конечно, столетний американский опыт. Веймарская конституция еще слишком молода и к тому же Германская Республика получила от Империи тяжелое наследие в виде крайней дробности партий. См. Redslob, Le Régime parlementaire en Allemagne, Revue du Droit public, XL, 1923 r.

меньшее значение), сыграло в Америке такую же роль, какую во Франции, где в к. XVIII в. регионализм был еще очень силен, сыграли ежегодные военные, мобилизации Республики и Империи. Национальное единство Франции было тогда же и сразу обеспечено, и в дальнейшем Франция могла себе позволить такую роскошь, как отсутствие политических партий, удовлетворяясь парламентскими «фракциями». Франции «повезло» в том отношении, что ее Революция предшествовала периоду национальных войн, что она, т. сказ., разрешилась в этих последних и была ими довершена. Русская же Революция разразилась на исходе войны, имевшей, правда, всенародный, но не национальный характер, а разрешилась в гражданской войне, в общем принявшей характер борьбы Севера против Юга, «империи внутренней» против «империи на периферии», и тем самым в конец подточившей и сведшей на нет национальное начало. И нет никаких оснований рассчитывать на то, чтобы России, в конце концов, все же «повезло» так, как «повезло» Франции. Развивающаяся ныне в России «ксенофобия», на которую такие надежды возлагают евразийцы, сама по себе — только плохой суррогат национального сознания и национального чувства и вовсе не обязательно должна трансформироваться в это сознание и в это чувство. Залогом возрождения в России явится не это, а нечто совершенно иное. Беспримерный политический, экономический и нравственный гнет, осуществляемый, однако, в демократических формах, путем принудительного вовлечения народных масс в политическую жизнь, пробудил в русском народе волю к жизни: волю к свободе, к обогащению и к реальной, а не фиктивной, как сейчас, власти. Таким образом, психологические условия, необходимые для разрешения национальной проблемы, как проблемы конституционной, даны на лицо. Борьба за нацию будет, прежде всего, борьбою за устья великих рек и за морской берег, за сосредоточение контроля над железными дорогами в одних руках, за единство железнодорожного тарифа, за донецкий уголь; а это повлечет за собою и борьбу за прерогативы общенациональной власти, за политическое преобладание центра, а вместе с тем и за общегосударственный язык. При отсутствии «нации», как более или менее сплоченного целого, чем «нация» была ранее, поскольку она слагалась из известных социальных групп, образовывавших вместе некоторый верхний слой, лежавший над «империей»: при ее нынешнем состоянии рассеяния среди «империи» и на одном уровне с нею — подобно Граду Божию среди Града Земного, — «нация» может рассчитывать на то, чтобы осилить «империю» и ассимилировать ее себе, лишь при условии известной организованности. Общенациональные политические партии явились бы той средой, проникая в которую «империя» перерождалась бы в «нацию». Обеспечение условий развития общенациональной политической жизни отнюдь не предполагает и не требует «централизации», пренебрежения к областным интересам, уничтожения «малых отечеств». Но конституционное законодательство должно домогаться того, чтобы использовать распыленные и рассеянные повсюду на «периферии империи» осколки раздробленной «нации». Применительно к России, понятие «малого отечества» представляется особо сложным и многосмысленным. Сепаратисты, исходящие из в высшей степени неопределенного «национального» критерия, искусственной смеси историко-юридических, этнографических, диалектологических и т. п. признаков, очень упрощают дело, определяя смело границы будущих «наций», — причем для бывшей нации отводится в пределах новых положение «национального меньшинства». Эта грубейшая концепция держится целиком на игнорировании (недобросовестном, или просто невежественном) того факта, что сводимые, таким образом, вместе признаки реально не совпадают. Если бы мы задались целью разделить Россию на области, руководствуясь реальными критериями, произвольное суммирование которых дает в результате критерий т. сказ. псевдо-национальный, то получилась бы не одна карта, а множество. И, разумеется, исходить из данных этих карт было бы невозможно. Жизнь сама вносит расчленение в государственное тело, дифференцирует «большое» отечество на «малые», на области, территории, зоны, создает местные культуры, местные разновидности национальных типов. Донской казак, сибиряк, волжанин и т. д., и т. д. суть реальные категории, не сводимые на категории «расы», «национальности» и т. под. Надо признать, что современное устройство России принимает это в расчет, и что нынешние ее законодатели проявили мудрое чувство реальности, образовывая из «национальных» республик более сложные соединения, по областному признаку. Эти соединения могли бы стать зародышами «штатов». При таком расчленении сохранению сложившихся уже местных особенностей и культурно-национальных типов ничто бы не угрожало. И вместе с тем рассеянные среди «малых наций» («империй») атомы «большой нации», нации по преимуществу, не были бы поглощены, не были бы обречены на призрачное существование «пережитков», имели бы полную возможность, не расходуя сил на бесплодную и истощающую борьбу за свое «право национального меньшинства», оберегая интересы «малого отечества» и участвуя в его самостоятельной жизни, тем самым участвовать и в жизни «большого отечества» и, таким образом, творить «нацию», осуществлять присущий «империи» национальные «возможности». «Империя» при этом не обратится в ничто, не исчезнет без остатка, как она никогда и нигде не исчезает. В процессе формирования нации из империи, империя обращается в «провинцию». Иерархическое отношение «нации» и «внутренней империи» обращается в отношение целого и части, большого и меньшего, синтеза и его элементов. Добиваться полного искоренения «империи» — столь же утопично, столь же нелепо, как добиваться разложения «нации», уже существующей, на новые «нации». Политика, требовавшая, чтобы Наталку-Полтавку ставили на сцене не иначе, как в сопровождении «Жильца с Тромбоном», была очень плохая политика. Политика принудительной «украинизации» киевских и харьковских вывесок не лучше. И, главное, она фатально обречена на неуспех. И не в том смысле, чтобы добиться «украинизации» было невозможно. Техника изготовления «наций» фабричным способом шагнула в наши дни далеко. Но эта область такова, что полная победа здесь равносильна полному поражению. Современное государство есть организация насквозь «рационализированная». И малые, слабые, лишенные — или почти лишенные — собственных традиций, собственной культуры, нестойкие и недозрелые народности, вынужденные наспех и изо всех сил тянуться «за всеми», уходящие целиком в «государственность», в «политику», т. е. в сферу, где безраздельно царит ныне «разум», тем самым совершенно обезличиваются и утрачивают без остатка как раз то, ради сохранения и развития чего они добивались собственной государственности. Только в рамках России, этого своеобразнейшего и богатейшего возможности мира, только на положении ее «провинции» ее бывшая «внутренняя империя» и может уцелеть в том, что в ней жизненно и ценно, спасти и выявить свою индивидуальность, тем самым, усложняя и обогащая индивидуальность своего вместилища — «нации».

П. Бицилли.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments