istoriograf (istoriograf) wrote,
istoriograf
istoriograf

Categories:

Сны о Варшаве Чеслава с Кресов

Все хотел рассказать о польском певце Чеславе Немане (Выджицкий), но работой придавило так, что не до блогов. Поэтому ограничусь переводом его интервью, в котором польский певец рассказывает о жизни в своей деревне, расположенной между Гродно и Вильно. Интересно в нем все: быт польских деревень, в которых многие не говорили на польском, а на тутейшем языке, но ощущали себя стопроцентными поляками и хранили память о Польше. Край, который, напомню, дал М. Кояловича и Е. Карского, что особенно интересно для понимания насколько все непросто в этом пограничьи. В 1958 г. семья певца переехала в Польшу, причем одной из причин стал близкий призыв в СА. Если бы это случилось, то тогда Чеслав без акцента исполнил бы песню "Славное море священный Байкал" или "По диким степям Забайкалья".



Но рядовой Выджицкий серую шинель не одел, поэтому теперь футбольные болельщики варшавской "Легии" ревут на стадионе эту знаменитую песню.
 
А поскольку речь идет о воспоминаниях и наступила осень, то можно послушать и такую песню.

Я родился в Старых Василишках. То, что родился в деревне, уже, считаю, имеет важное значение. Однако не только это. Важным является расположение моей деревни на пограничье Литвы и Белоруссии, на пол пути между Гродно и Вильно. Почему я это подчеркиваю? Думаю, что для артиста в целом, а музыканта в особенности, очень важными являются первые музыкальные впечатления. Речь идет не только о настроении, ауре детских лет, но прежде всего о тех мелодиях, которые сформировали мою музыкальную восприимчивость. Если бы, скажем, я родился в Мазовии, то как музыкант был бы совсем другим, так как отличаются здесь и там напевы верующих в костеле. Хотя в те времена еще никто не говорил об экуменизме, и церковь была сама по себе, а костел сам по себе, однако их близкое соседство на Виленщине имело очевидные последствия. Когда в 1958 г. мы приехали оттуда в Польшу, то меня больше всего удивили костельные напевы. В здешних костелах верующие пели в унисон и кроме того, не всегда чисто. У нас, на Виленщине, собравшиеся в костеле пели так, простите, что песнь летела , хотя пели пресловутые бабы в платочках.

- Может местные были более музыкально одаренными?
- А если бы пани видела! Те околицы изобиловали музыкальными людьми.  Это были голоса самородки.  Их никто не учил технике пения, но пение сопровождало людей в каждой жизненной ситуации. Возьмем хотя бы погребение. Существовал обычай бодрствования при мертвых и исполнения набожных песен. Кто хотя бы раз слышал эти песни, то запоминал их на всю жизнь. Или церковное исполнение. Я ездил с отцом в церковь в Гродно. Ездили только для того, чтобы послушать церковный хор. Так что, как видите пани, моя музыкальная впечатлительность происходит не отсюда, а с Виленщины, где перекрещивались разные культурные влияния.
- Наверно, это было в основном белорусское культурное влияние, что наиболее сказывалось на местном языке.
- Там, где мы имеем дело с разнородными культурными влияниями, почти ничего не является очевидным и однозначным. Это касается и влияния белорусского языка. В нашей околице, а это была территория давнего Новогрудского воеводства, не было белорусских деревень. Рядом была татарская деревня, а белорусской не было. Меня привлекала непохожесть татарской деревни, с ее другими молитвами в мечети. Потом советская власть, видимо в целях ассимиляции, ее закрыла. Как подросток подружился с несколькими татарскими ровесниками. Их предки издавна жили на Виленщине, отлично говорили на польском.
- А все же белорусский язык пан много слышал?
- Не был ли этот язык на слуху? Простите, но несмотря на то, что вокруг были одни польские деревни, это еще не означало, что тамошнее население пользовалось польским литературным языком. Даже в одной семье бывало, что кто-то говорил на языке приближенным к этому литературному образцу, а кто-то на языке очень далеком от каких-либо вообще образцов. Потом наконец я убедился, что даже на территориях, белорусскость которых никем не ставилась под сомнение, белорусский язык трактовался самими белорусами непонятным для меня образом. Несколько лет тому назад, выступая в Минске, а значит столице Белоруссии, я выразил удивление, что все вокруг говорят на русском, а не по-белорусски. У меня даже сложилось впечатление, что они стыдятся своего языка. С удивлением спросил почему. А они в ответ: что это за язык? И что им пользуются только темные люди «из деревни». Это было несколько лет назад. С этого времени и там кое-что изменилось. Но теперь о том, что было. В тех местах тридцать лет назад, особенно в нашей околице, никто бы пани не сказал, что говорит на белорусском. Те, кто не говорили на польском, утверждали, что говорят на своем, тутейшем языке.  Говорили как получается, но, по меньшей мере, те, кто был из местных деревень, ощущали себя поляками. Я помню, что там преобладали фамилии Богданович, Богдзевич, Маркевич: моя мама была из Маркевичей. После войны русские определили всех с фамилиями на «вич» как белорусов и запретили им переезжать в Польшу. Те у кого фамилии были на цки и ски, могли выехать, а на «вич» нет.
-Что означает, что Выджицкие могли уехать.
- Отец в сорок пятом не решился на отъезд. Тогда уехал брат отца, который был учителем. Люди были в страшном душевном смятении. Ведь как это бросить дом, землю, знакомый пейзаж, в который вросли, всю прошлую жизнь, и ехать черт знает куда. Но в пятьдесят восьмом выехали, хотя, например, второй брат отца остался. Дяде уже почти сто лет.
- Сейчас нам трудно понять поляков, которые не хотели ехать в Польшу, правда?
- Понимаю смятение отца. Там была вся его жизнь, а здесь что? Особенно если эта жизнь не была абы какой.
- Даже в деревне, отдаленной от Гродно на 60 километров?
- Почему даже? С нашими Василишками не могла сравниться ни одна деревня, расположенная, скажем, в 4-х километрах от воеводской Остроленки или Ломжи. Кресовая деревня имела неслыханные культурные потребности. Та деревня читала. А что сейчас в мазовецкой или какой-нибудь другой деревне? Единственные книжки, которые там можно встретить, школьные учебники. Так что нет никакого сравнения. Именно по причине прочных традиций культурных интересов я и мои друзья летали на занятия костельного хора. На тех землях, когда не стало Польши, Польша осталась прежде всего по костелам. Все то время литургия в костеле шла на латинском. Это значит ксендз служил на латинском, но люди пели по-польски. Наверно когда-нибудь сможем отдать должное костелам на Виленщине, которые после войны поддерживали и охраняли национальное польское сознание.
- Немного этих костелов осталось.
- Не знаю, остались ли вообще. Политика была такая, что пока ксендз жив, костел действовал. После смерти ксендза костел закрывали, заменяя его хотя бы на колхозный магазин.
- Одновременно с уменьшением количества костелов сокращались возможности для заработка вашего отца, который настраивал органы.
- Отец настраивал не только органы. Вообще у него были золотые руки. Мог починить любую вещь. Во время войны был оружейником, чинил оружие для АК.
- Вы, конечно, не помните войны.
- Очевидно, немного помню. Помню, что со старшей меня на десять лет сестрой прятались в окопе. Наверно, фронт проходил. Однако это такие рваные впечатления. Достаточно хорошо помню, что было после войны. А после войны продолжали гибнуть люди. Наши люди. Я участвовал во многих похоронах погибших солдат АК.
- Все мои собеседники рассказывали о Виленщине до войны и только Вы можете рассказать о том, что было после.  
- Не знаю смогу ли. Ведь это были прежде всего детские воспоминания. Я запомнил то, что касалось меня, отрывочные воспоминания, не охватывающие всего целого. Запомнил, например, нкведешника, офицера, который ездил с извозчиком-солдатом на двуколке, которую там называли тачанкой. Этот нкведешник, чаще всего пьяный, стрелял, наверное, для забавы из ППШ, поэтому мы его страшно боялись. Однажды он, стреляя в воздух, точно не в меня – сильно напугал меня. Я убежал и спрятался во ржи. Но страх остался. Дети разбегались перед тачанкой. Когда появлялась тачанка, детей не было. А я случайно зазевался один раз. Не только дети, все жили в страхе. Мы были в списке на депортацию. Это парадоксально, но спас нас Гитлер. Прежде чем русские нас вывезли, Гитлер атаковал СССР. Однако и потом, после войны в каждую минуту могли забрать и увезти. Действиям НКВД было присуще особое коварство. Я приведу такой пример: в деревню на газике приехал нкведешник, громко включил радио и слушал Лондон. Мимо проходил отец приятеля, которого нкведешник чрезмерно приветливо встретил и предложил послушать передачу. Потом присоединился дядя моего приятеля. Послушали, поговорили и нкведешник уехал. А через несколько дней приехал, но уже не один. Забрали тех, кто слушал, и слух о них пропал. Мой приятель сейчас живет в Варшаве, но о том, где были, что пережили, молчит до сих пор.
- Предполагаю, что Вы ходили в белорусскую школу?
- Должна была быть белорусской, но учили нас на русском языке. Белорусской она считалась постольку поскольку в течение недели было несколько уроков белорусского языка. Вне уроков и на переменах, вообще все говорили друг с другом на польском языке. В моем классе, например, была одна русская и одна украинка, обе красивые. В одну из них был даже немного влюблен. Помню, что украинка замечательно пела. А мы остальные, польские дети, прекрасно владели польским языком. Знание языка помогло мне в том, что при переезде в Польшу не было проблем с адаптацией. Я говорил без кресового акцента, совсем как парень, рожденный и воспитанный, скажем, в Мазовии.
- Откуда такое знание польского языка?
- Из дома очевидно. Ну и учебы. У моего отца была образцовая библиотека. В школе нас учили истории одной, понятно, что не польской, а дома – другой, или нашей, польской. Родители рассказывали о повстанческих сражениях, о наших богатырских солдатах, которые сражались за Кресы. Как эти рассказы противоречили воспоминаниям мамы о большевистских войсках, которые босыми, с карабинами на веревках шли в двадцатом году «на Париж» поднимать мировую революцию, но, понятно, какое это оказывало впечатление на детское воображение. К этому еще и разговоры, что при царе было так, при Польше иначе, а как при большевиках, ты, сынок, сам видишь…  Поэтому никто нас не принуждал давать отпор советизации. Во всей школе по пальцам на одной руке можно было пересчитать детей, которые вступили в пионеры или комсомол. Несмотря на давление со стороны учителей, мы не вступали, и точка! Большинство из нас родились тогда, когда Польши там уже не было. Несмотря на это миф польскости и Польши рос вместе с нами. Польша представлялась волшебной страной. Однажды отцу предложили настроить орган в костеле у польской границы. Я поехал с ним. Помню, как поднялся на холм, чтобы посмотреть как там на польской стороне…
- Но десятилетку Вы окончили по другой стороне?
- Когда мне было 14, отец забрал меня из десятилетки и записал в музыкальную школу в Гродно по классу фортепьяно. Это была ошибка, но я прервал учебу в Гродно. Нет, не потому что мне не давалась учеба. Наоборот, я был полностью самоучка – никто меня перед этим не учил играть на каком-нибудь инструменте. У нас просто было в доме пианино, на котором сам учился играть, даже что-то импровизировал. Так что к обучению в музыкальной школе был готов. Я оказался не готов к страшной тоске по дому. Поэтому спустя год вернулся в свою десятилетку.
- Страх перед тачанками, чужая школа, тоска по родному дому – из этого не получается создать образ счастливого детства.
- А однако оно было счастливое. Никогда потом мне не удалось испытать такого чувства свободы как в детстве. Днями напролет был вне дома, гарцуя с ровесниками по лугам и лесам, среди сельских заборов. Возвращался домой смертельно уставший, но счастливый. Наверно поэтому так болезненно переживал пребывание в Гродно, в совершенно других условиях, в городе, который представлялся мне тюремной камерой. К этому прибавлялась страшная тоска по дому, по родителям, по сестре.
- Вы помните в каком смятении отец решился на отъезд в Польшу.
- Но он должен был решиться. Там все шло к исчезновению того, что нам было дорого. В начале пятидесятых стали насильно создавать колхозы. За этим наступили другие перемены. Умер наш ксендз, поэтому закрыли и костел, в котором и вокруг которого собиралось все, что было польского. Мне грозил призыв в Красную армию. Много моих приятелей пошли в армию. Только некоторые вернулись. Другие рассыпались по этой огромной стране и обрусели. Как видите, все говорило в пользу отъезда.    Однако как же трудно было решиться на этот шаг. Особенно отцу. Ведь вся его жизнь прошла там, на Виленщине, с ней был связан предками. Однажды я просматривал в нашем костеле парафиальные книги. Фамилия Выджицкий фигурировала в них уже в XVI веке. С благоговением читал пожелтевшие метрики крещений и браков. Отец на основании каких-то книг установил, что в Литву пригласили органиста по фамилии Видзини, фамилия которого со временем была полонизирована до Выджицкий. И что, сразу отсечь себя от всего прошлого? Это ведь не по-людски. Может быть там и остались, если бы родители знали, какая страшная судьба репатриантов.  Дело не только в том, что родители долгое время искали крышу над головой, живя у родных и знакомых, между прочим в Свебодзине, а потом в Бялогардзе. Как мне представляется, отца более чем отсутствие своего угла, стабильности мучила тоска по Виленщине, по совершенно иному образу жизни. Поскольку мы жили там совершенно иначе, чем живут здесь, с чувством связи, близости с другими людьми. Вот, например, пасхальные праздники, которые здесь проходят в утомительной скуке, размягчении, изнурительном маразме. Напротив, там на пасхальную ночь приходили соседи, потом сами шли к соседям, как правило, без приглашения. Такой там был обычай. Прекрасный обычай. А здесь каждый сам себе, о себе заботиться и о себе думает. Отец не мог с этим согласиться. Родители наконец получили жилье, отец получил первый заказ на настройку органов в кошалинских костелах. Все казалось бы хорошо устраивалось. И именно тогда, спустя два года после переезда, отец умер. Можно сказать, что умер из-за тоски по Виленщине.
- Как потом сложилась ваша судьба?
- Бросил якорь в Гданьске.  Записался в музыкальную школу и стал играть на фаготе. Я мечтал о карьере музыканта в симфоническом оркестре. Но после смерти отца пришлось думать не об учебе, а о заработке для содержания себя и матери. Я начал выступать. В начале пел в студенческих кабаре.  
- А потом о Немане узнала вся Польша. Может быть из тактических соображений следовало бы выбрать псевдоним с названием другой реки?
- Ох, сколько раз мне вспоминали Неман! Высокие лица ставили мне в вину этот «неправильный» псевдоним. Может по тем временам и был «неправильный», но зато был мой, собственный, близкий. Понимаю, что если бы плыл по течению, то имел бы более гладкую дорогу. Но как же я мог плыть по их течению, если оно не было чистым и прозрачным? Я испытал это на себе. В шестидесятых был неоспоримым молодежным кумиром. В 1970-х, чтобы отвлечь молодежь от расстрелов в шахтах, сфабриковали грязную историю о моем недостойном поведении на эстраде в Радоме. Заголовки газетенок кричали об этом на всех разворотах. Однако когда с помощью мецената де Вириона выиграл процесс, извинения были напечатаны где-то в третьей колонке мелким шрифтом. Потом, в восьмидесятых, для дискредитации, распространяли слухи, что я член партии. К счастья, не только я, но и молодежь, понимала, что за вода течет в их реках.
- Вернемся к Неману. Что кроме воспоминаний осталось в вашей памяти?
- Навсегда останется в памяти вкус гречневых блинов, которые пекла моя мать, вкус пасхальной шинки, серо-голубого сумрака за окном, когда мы садились в сочельник за стол, звук колядок в ночной тиши, разносившийся от дома к дому. Это останется. Сейчас жизнь совсем другая. И этого мне больше всего жаль.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments