istoriograf (istoriograf) wrote,
istoriograf
istoriograf

Categories:

О надеждах и безнадежности-2

Продолжение

«Необратимость»
Пожалуй, самый слабый пункт в рассуждениях Колаковского —  на  мой  взгляд,  злоупотребление  понятием  "необратимость". Иногда  создается  впечатление,  что автор  представляет себе  прогресс как бы в виде исторически непрерывной прямой линии, которая лишь на некоторых своих участках затормаживается либо деформируется, что и требует реформирования. Если говорить о России, то так ее видят прежде всего американцы, воспитанные в антимонархических  традициях:  "Был  плохой  царь,  пришел  хороший Ленин...  немного напортил Сталин,  но эволюцию этим не остановить". А также и значительная часть наших соотечественников, руководствующихся  "антицарскими"  побуждениями.  Для  них  пробным  камнем  зла  в  Совдепии  всегда  будет  присловье:  "Даже  при царе такого не бывало!" В действительности же, история обнаруживает не только прямую линию "к лучшему", но и попятную линию "к худшему", притом к намного более худшему, чем было раньше. Действительно, XIX век обнаруживал скорее прямую линию. Как бы справедливо мы ни критиковали трудовое законодательство, его недостатки и материальную эксплуатацию рабочих, мы должны  признать,  что систематическое  улучшение в этом направлении происходило в сопровождении сопутствующих обстоятельств в сфере Духа,  права и личной свободы человека, которые, казалось, оправдывали самую искреннюю надежду на "прогресс".Прошу простить мне небольшое отступление, которое подсказано случайным чтением последнего времени и личными воспоминаниями. С меланхолической улыбкой прочитал я у Томаса Манна в его "Лотте в Веймаре",  как в 1816 г. на улице перед гостиницей, где остановилась героиня "Страданий молодого Вертера" Гете,  собралась толпа  и терпеливо стояла,  чтобы ее,  тогда уже старушку, увидеть хоть издалека...  Неважно, было ли так.  Важно,  что могло быть,  могло  так  выразиться  отношение  толпы  к  великой  поэзии. Как  же  это  непохоже  на  сегодняшнюю  толпу  кудлатых  типов,  в горячке ломающих стулья,  чтобы услышать вытье другого грязнули,  —  так  выражается  восторг  перед современной  прогрессивной музыкой. Перескочим через сто лет. Мне как раз прислали новую книгу о Романе Дмовском. Читаю о его выступлении 1  апреля (19 марта) 1907 г.,  т.е.  в  период т.н.  наступления реакции,  во 2-й  Государственной думе в дебатах по аграрному вопросу: — ...Литва...  эта страна  "муравьевских  галстухов",  которыми так любят щеголять господа современные вырожденные почитатели жестокостей... У нас, поляков, в этом отношении много опыта... Посмотрите, что делает местная власть в Царстве Польском... Русский националист Пуришкевич (с места): — Какое же это имеет отношение к аграрному вопросу? Председатель царской думы — Пуришкевичу: — Не ваше дело останавливать ораторов. Дмовский продолжает говорить...
Абстрагируюсь  от фантастического  сравнения,  может ли  сегодня в таком тоне и с таким содержанием выступить в Сейме ПНР какой-нибудь Стомма, какой-нибудь Лубенский из парламентской католической фракции "Знак”. Ибо они только приносят заверения в лояльности. Но опять-таки не без тени меланхолии кажется мне, что,  пожалуй,  и в Сейме возрожденной Речи Посполитой ни один украинский  или  белорусский  "эндек"  не смог бы докончить подобную фразу, не оборванный председателем.  (Например, об усмирении Галиции, о сожжении  церквей в  1938 г. и т.п.)  А после мая  1926 г.  за такие слова он, скорее всего, попал бы в Березу-Картузскую. Да  что  там  сравнения!  Сравнениями  можно наполнить  труд поувесистей, чем 50 томов энциклопедии. Новый русский эмигрант Тихон Чугунов — сам выросший уже в советских условиях, а дед его был еще крепостным крестьянином, — издал в Мюнхене книгу, где на основе точных статистических данных, цифр и собственного опыта вычислил и доказал,  что условия жизни сегодняшнего колхозника в 33 раза хуже условий, в которых жил крестьянин в царской России. В 33 раза! И колхозник ненавидит социализм. Помню,  в  1946  г.  я  встретил  во  2-м  корпусе,  в  Риме,  своего старого знакомого ротмистра Н. Он рассказывал мне о геенне,  через которую прошел в Совдепии. Потом помолчал, оглянулся, нет ли поблизости поляков, и, вздохнув, закончил забавным обещанием: "Ах, чего тут растабаривать. Если бы царь Николай вернулся, я бы все бабки отдал на православный храм".  И не столь важно, что не отдал бы, потому что всегда был скуп, но в искренности его желания я не мог усомниться. Сравнения. Ими можно было бы вымостить шоссе от Бордо до Владивостока.  Как-то  раз  я  смотрел  по телевизору  исторический
"детектив" о знаменитой шпионской афере австрийского полковника Редля, времен еще до 1-й Мировой войны. Фильм, действительно  рассчитанный  на  самого  невзыскательного  зрителя.  Но  из  его содержания  следовало,  что  венские  власти  легко  могли  бы  раскрыть аферу,  если бы  решились  нарушить тайну личной  переписки. Офицер контрразведки, который ее нарушил, чуть сам не попал под военный трибунал, хотя и разоблачил шпиона. Сегодня на такое смотрят как на сказочные небылицы. А вот известный социалист Д.Шуб,  виленский  еврей,  рассказывает  (нью-йоркский "Новый журнал"),  как его до  1-й  мировой войны задержали австрийские жандармы на самой русской границе. Австрийцам Шуб показался  подозрительным,  его  обыскали  и  допросили.  Но  никто  не осмелился распечатать найденные при нем частные письма. Да, сегодня это читаешь как небылицы. Именно сегодня,  когда звучит неустанная декламация о правах  человека,  ссылаться  на  времена,  когда  человеку  можно было ездить по всей Европе без виз и без паспорта  (уже сам факт, что в России для выезда за границу обязательно надо было получить паспорт,  был постоянным  предметом возмущения,  раздражения,  высмеивания) через все границы, куда только хочешь, — это не только  антисоциалистично.  Это  еще  и бестактно  перед лицом  современного "прогресса". А причина тому — болыпевицкая революция. Одним махом она смела, отбросила далеко назад, повернула обратно  такой,  казалось,  необратимый  в  своем  естественном  течении  прогресс человеческих свобод. Она не только создала новую эпоху в России, но и, рикошетом, дурной стиль во всем мире. Так почему же нам не желать разрушить фундамент этого зла? Колаковский утверждает, что такое желание может рассчитывать разве что на чудо, на неопределенную помощь извне и т.д. То есть  он  утверждает  то  же  самое,  что  и  абсолютное  большинство "реалистов". Мне же кажется, что между "реализмом" и "нереализмом" в данном случае нет никакой реальной границы. Не было таких политиков, которые провозглашали бы, что ведут нереальную политику. Все, начиная наверное с самых древних фараонов, всегда вели "реальную" политику.  Но это не спасало мир от событий, которые он накануне считал нереальными.  Казался ли "реальным" в 1793 г. в Тулоне капитан артиллерии Бонапарт, который в течение следующих 22 лет пинками поворачивал, куда хотел, всю Европу? Казался ли "реальным" Ленин, жестикулируя в 1913 г. по швейцарским кофейням? Казался ли "реальным" Гитлер, учреждая партию из семи человек, включая его самого? Пусть это выдающиеся личности.  Но сколько  мы  знаем  в  истории  человечества  вообще,  а  в истории после 1917 г. в частности, в той истории, которую множество наших современников видело своими глазами, — сколько знаем мы таких случаев, когда рушились в высшей степени реальные
державы, троны, диктатуры; когда в высшей степени реальной валютой  несколько дней  спустя дети  играли  в  песочницах;  когда  в высшей  степени  реальные  понятия  летели  вверх  тормашками;  и было  бы  проявлением  слишком  большой  безнадежности  утверждать,  что  именно  власть  самого  позорного  человеческого  строя можно свергнуть только "чудом". Даже принимая во внимание самые безнравственные слова,  сказанные человеком  на  земле,  апостолом Павлом в Послании к Римлянам (13,1), что всякая власть от Бога...  Кстати,  Колаковский  в другом месте сам себе,  можно сказать,  противоречит,  когда  верно  пишет:  "Однако  мы  наблюдаем, как в мире рушатся жесткие доктрины, отбрасывая правила, запреты,  святыни  и  верования,  которые  недавно казались абсолютным условием их существования". На фоне этих совпадающих констатаций главный вывод Колаковского о том,  что с помощью движения сопротивления,  направленного не на свержение, а на накопление мелких "реформ" строя, путем частичного стремления к его систематическому улучшению удастся обрести — неизвестно почему "необратимые" — ценности, которые принесут  нам свободу,  представляется  мне  наименее реальным. Оставим,  однако,  спор о надлежащей  цели  активного  сопротивления против  позорной  (остаюсь при этом определении Колаковского)  системы. Спор этот старый и уже несколько ожесточившийся.  Перейдем  к  капитальному  высказыванию  Колаковского, которое,  как я считаю, должно стать переломным для имевшегося до сих пор шаблона освободительных программ.
Национализм  на  коммунистической веревке
Колаковский пишет: "Худшая услуга,  какую можно оказать делу независимости...есть  укрепление  в  обществе  традиционных  националистических антирусских  стереотипов.  Русский  народ,  который  прошел  через самую ужасающую геенну в новейшей истории,  по-прежнему используется как инструмент имперской политики своих владык. Но и сам он жертва этой политики в большей степени, чем любой другой.  Несмотря на известный риск, какой влечет за собою разжигание  национализмов  внутри  'зоны  влияния',  эти  национализмы... являются необходимым инструментом... укрепления власти... Действительная дружба  и  взаимопонимание между народами,  взаимное недоверие и вражда которых имеют сильные исторические корни,  могут окрепнуть только в неконтролируемых  контактах и обмене  — а этого-то правящие слои боятся больше всего.  Польский антирусский национализм в силу естественной реакции содействует укреплению великорусского национализма и способствует продолжающемуся порабощению обоих народов. Горько повторять эти истины,  которые были банальными уже во время революций  1848 года... но надо повторять, пока они действительны. Те, кто продолжает укреплять антирусские стереотипы, становятся в Польше невольными глашатаями власти, которая держит в рабстве оба народа... мы можем противодействовать... только восстанавливая жизнеутверждающий дух традиционной, старосветской идеи братства народов против угнетателей”.
Я сам пришел к аналогичным выводам со времен собственного опыта жизни еще в Литовской ССР. Я провозглашал, что международному ЗЛУ следует противопоставлять ценности сопротивления, тоже международные.  Но не — национальные.  Ибо эти последние слишком слабы, слишком узки, слишком односторонни. Национализм в особенности не составляет никакого противоядия коммунизму, а в политической практике легко преобразуется в "попутничество".  Еще Ленин  прекрасно умел вить из национализма веревку, привязанную к большевизму.  В нынешней же практике национализм приводит к тому, что, например, значительная часть польского общества  готова  пойти  в любое  рабство,  лишь бы оно было  — антирусское... А если оно вдобавок будет еще и антинемецким, то может заменить рай на земле. Я говорю это, разумееется, не о нормальных людях, а о политических вождях. Барбара Топорская в рецензии на книгу Ядвиги Маурер («Вядомосьци»  №1317)  сравнила  определенную  категорию  поляков  в эмиграции с евреями времен довоенной варшавской замкнутости. Гетто не расширяет горизонты. Я, чтобы дополнить это национальное оскорбление (ибо боюсь, что за таковое его сочтут), сравнил бы их еще с неграми из статьи Збигнева Бырского в июньском номере "Культуры".  Рассказывая  о  негритянских левых  в  США,  требующих возмещения ущерба, причиненного черной расе белой Америкой, Бырский замечает:"...они не понимают, что старые обиды надо ликвидировать, но нельзя выплачивать за них компенсацию.  Что законы истории отличаются от законов, действующих в судах. Если бы дело обстояло иначе, если бы сведение счетов между народами за причиненный в прошлом ущерб должно было стать нормой, то не осталось бы никого, свободного от всякой ответственности, а весь мир должен был бы либо  превратиться  в  один  огромный  ломбард,  либо объявить свое полное банкротство".Это замечание представляется в высшей степени правильным. Но как много самых правильных высказываний, которым мы готовы аплодировать,  теряют свою  правильность с той  минуты,  когда их нужно адресовать самим себе. За много лет до вышеприведенных мнений Колаковского я писал в парижской газете "Русская мысль" о книге Вацлава Ледницкого и позволил себе по этому случаю следующее замечание. Пропагандистская историография коммунистической  Польши распространяет легенду об общей борьбе польских и русских революционеров против гнета  Российской империи. Относительно этой мнимой  общности  действий  много  высказано  преувеличений,  а  еще больше неправды. Не стоит ли, однако, сегодня — перед лицом того, что гнет коммунистического строя в целом во сто раз хуже, чем гнет монархической России,  — обратить эту легенду польско-российской общности в реальную истину? То есть действительно предпринять усилия в общей борьбе против общего преследователя...Такого  рода  слова  —  глас  вопиющего  в  пустыне.  Кто-то  из русских  написал  мне:  "...с  этим  нужно  обращаться  к  полякам". Официально принятое понятие "Russia", отождествляющее коммунизм с Россией, особенно приятно польскому уху: да-да, Раша, разумеется,  только  Раша,  все  та  же,  неизменная  со  времен  Ивана Грозного, Петра и Екатерины и т.д. и т.п. вплоть до нашего времени! Притом эта формулировка отвечает современному восприятию вещей. А тот, кто говорит о каком-то там феномене болыпевизма-коммунизма,  всего лишь обнаруживает свою отсталость,  непонимание современности. Польская словесность  (я говорю о подлинной,  свободной)  залита  антирусской  пропагандой,  иногда  весьма  невзыскательного уровня, а бывает, и обычным облаиванием всего русского с особым стремлением оскорбить весь народ и,  может быть,  еще сильнее — антикоммунистических,  "белых" русских,  чем красных. Этого так много,  что детали  каждый  может добавить сам.  Особым  успехом пользуются статьи,  которые,  клеймя современную советскую действительность,  истоки зла  усматривают не в  коммунизме,  а  в  извечном русском духе. При этом дело доходит не только до парадоксов,  но прямо до гротеска.  Так,  например,  я  читал  текст,  где  в  качестве  примера советских  преследований  и  русификации  других  народов  приводился  факт массового  перевода  на  русский  язык таджикских,  узбекских, мордовских и других авторов. Мы могли бы тут вздохнуть, сожалея, что в Англии, например, не "преследуют" таким же образом польских эмигрантских авторов... Еще в одном,  кажется, еженедельнике я читал, что в  1919 г. русские белые генералы подписали тайное соглашение с Лениным — уже не помню, как называлось место подписания, не Микашевичи ли? — чтобы из любви к матушке России спасти большевизм от Пилсудского, который как раз готовился к наступлению на Мозырь и дальше с целью разбить Красную армию... Я не уверен, не перепутал ли я что-нибудь, читая не слишком внимательно. Речь, однако, не о деталях, а о систематическом  отождествлении  русского духа  с  коммунизмом,  о  взаимной солидарности и связанности этих понятий. Поэтому  выступление Колаковского, указывающего,  что, укрепляя  антирусские стереотипы,  мы оказываем делу  независимости медвежью услугу, по-моему, заслуживает быть отмеченным. Обладая, однако,  некоторым опытом в этой области,  я не пророчу Колаковскому,  что  его  слова  без  труда  затронут  воображение наших соотечественников. Это  воображение  по-прежнему  целиком  занято  наследием двух  великих политических школ:  Пилсудского, который отождествлял Совдепию с Россией (с поправкой, что "красная” лучше "белой”),  видя  в  России  величайшего  врага;  и  Дмовского,  который отождествлял Совдепию с Россией  (с поправкой, что "красная" хуже "белой"), видя величайшего врага в Германии. Не уклоняясь от приведенной схемы, оба типа национализма (в польской политической терминологии программа Пилсудского не считается "национализмом" — национализмом считают враждебное отношение к евреям,  украинцам,  белорусам,  литовцам,  в  крайнем  случае  чехам  и словакам,  а  ненависть к  русским  и  немцам считается  патриотизмом)  особенно  непригодны для  борьбы  с  нынешним  оккупантом.  Попросту  этот эмоциональный  багаж старых  политических  школ весьма  отягощает  борьбу  за  освобождение  человека  из  коммунистического рабства. Борьбу с феноменом, корни которого лежат не в национализме, экономике и политике, а в человеческой психике. Зато любой национализм,  именно ввиду своего пристрастия к лозунгам, легко поддается манипулированию со стороны коммунистической власти. Этому учат нас вышеупомянутые исторические факты и сегодняшний опыт. Коммунисты здесь попросту оперируют дешевыми "патриотическими" уступками, которые им ничего не стоят, а приносят выгоду; компромиссами, в т.ч. и "антирусскими", которые они легко могут себе позволить, поскольку цель сегодняшней Москвы — не русификация, а коммунизация народов. Коммунистам только на руку, когда мы считаем,  что дело обстоит наоборот.  Тем значительнее тогда выглядят их заслуги в защите и распространении "польского духа". Охрана исторических памятников, далеко идущее очищение языка от русицизмов, опека над безвредными для них традициями и польской наукой. "Нате, чего хотите!" Помню, в первые месяцы советского господства в Литве некоторые польские патриоты выкинули лозунг (тогда антилитовский) : "Если уж нам быть коммунистами  — будем  польскими  коммунистами!" Отлично: ничего другого и не нужно. В 1956 г. в польской печати, помню, радовались тому, что венгерские студенты во время восстания жгли русские книги.  Наверное, в коммунистическом Кремле никто не пролил и слезинки, если при этом сгорели Пушкин, Тургенев, Толстой... Пострадала от этого только — культура.
Надежды  и безнадежность
Я хотел бы еще раз подчеркнуть мое votum sépara tum: частичное совершенствование  коммунизма  (социализма)  путем  его "реформирования" я считаю разрядкой потенциала сил, стремящихся к свободе. Недовольных насыщают соской компромиссов. Укрепляют ненавистный строй. При сегодняшней замороженности понятий в мире — "прогрессивной революцией" может быть только контрреволюция.  Поэтому реформистские тезисы Колаковского мне чужды. Зато мне близок его тезис о том, что надо отбросить националистические лозунги  и  так  или  иначе  установить  подпольные  ("неконтролируемые")  контакты между народами, направленные против общего угнетателя.  Надо, однако, отдать себе отчет в том, что действительность не предвещает этому тезису популярности на Западе.
Сейчас, когда я это пишу, у нас 21  июня, 21 час 40 минут, — я прервал работу, чтобы послушать изложение статьи Колаковского по "Свободной Европе". Прием был исключительно чистый, без помех. Фрагмента о вреде антирусских стереотипов на ту сторону не передали. В этом нет ничего удивительного. Я понимаю,  что в господствующем общественном мнении Запада этот тезис Колаковского — о "неконтролируемой" деятельности в союзе с русскими — может показаться,  пожалуй, несколько подозрительным... То, что националистов он не устраивает, я уже говорил. Но вдобавок, вопреки явным позициям и намерениям самого Колаковского,  в этом тезисе может почувствоваться как раз некоторый привкус контрреволюции  (ибо к чему еще это в конце концов может привести...). А все, что имеет или может иметь хотя бы тень такого привкуса, вычеркивается на Западе из повестки дня. Любой  ценою — никакой "конфронтации".  Вспомним, какие хлопоты доставило Западу венгерское восстание.  Еще перед этим познанское антикоммунистическое восстание 1956 года заботливо переименовали в антисталинское. Обратим внимание на дисциплину всей  печати  западного  мира,  которая  нигде  не  допустила  даже предположения,  что  "бунт  рабочих  на  Балтийском  побережье"  в декабре 1970 г. мог иметь какие-то идеологические (антикоммунистические)  основы,  а  не  только  требование  куска  хлеба.  Хотя  в этом случае, может, и вправду было так. Тезис Колаковского выдвинут в самой солидной упаковке тезисов  "коммунистического  реформизма".  Но  он  нов  и  подрывает существующие  штампы.  Ох,  как  не любят  реализмы  подрывных идеологий!  В данном случае не потому,  что тезис этот нелогичен. Может быть, как раз потому, что он слишком логичен. Если мы вернемся к польским делам и позволим себе бросить взгляд "с птичьего полета", мы получим такую картину статус-кво. Самый  худший  угнетатель,  коммунистический  строй,  захватил всю Россию, всю Польшу и пол-Германии. В ответ мы ведем политическую ("холодную") войну — с коммунистами? Нет, с немцами и русскими. Конфронтация с логикой могла бы тут подсказать, что называть  такое  "политическим  реализмом"  —  по  меньшей  мере, легкое преувеличение. Главный аргумент, обосновывающий такой подход, состоит в том, что "никакого коммунизма нет". Был, а теперь нет. А есть только...  и т.д.  и т.п.  Я не  вступаю в полемику с этим  суждением  в  то  самое  время,  когда,  в  противоположность прежнему, сегодняшний коммунизм захватывает все новые страны земного шара, втирается уже в Ватикан, в Церкви, верховодит среди лохмачей  всех столиц,  проникает в  кино,  театр,  литературу... Слишком обширная тема. Вернусь к нашему статус-кво. Декларация совместной деятельности с немцами и русскими против общего оккупанта, как правило, считается хуже чем нереальной — пожалуй, прямо изменой польским интересам. При этом приводятся исторические ссылки на Бисмарка, Вильгельма, Гитлера... на Екатерину,  Муравьева, Апухтина...  Как будто они адекватны тому,  что нам предстоит. Эти переносимые в будущее клише действительно не оставляют нашим начинаниям места для маневра. И что  же остается нам делать,  втиснутым "между  Германией  и Россией",  как не копать вокруг внутренних  интриг господ из  ЦК  ПОРП,  чтобы откопать для себя "реформистские" компромиссы. Я разделяю мнение Колаковского, что "такая перспектива не радует". Но не разделяю его надежду, что так можно обрести "свободу, справедливость, Польшу". Разве что углубить безнадежность. Но в то же время Колаковский  стремится пробить в этой безнадежности основательную брешь. И это уже немало по нынешним временам. Я знаю,  что история не руководствуется логикой,  но не исключено,  что иногда она эту логику раскрывает.  Правда ли, что именно сейчас нет  условий для борьбы с  коммунистами?  В таком случае я не исключаю надежды, что они могут возникнуть завтра. Поэтому важнейшая сегодня задача  накопить стремление и волю к  борьбе с  коммунизмом.  Не  с  целью  придать  ему  "человеческое лицо", но с целью изгнать эту рожу — вон! По-моему, ясно, что совершить это без участия русских будет трудно. Все, что способствует здесь познанию истины, очень важно. Как бы ни были противоположны взгляды на окончательную цель этого познания.
Subscribe

  • Польская музыка в пятницу

    "Прямые дороги" от "Цветка яблони".

  • То, что нас объединяет

    Давненько демотиваторов польских не выкладывал. ПиС не уволит всех трудоустроенных по знакомству в государственных компаниях, агентствах,…

  • Не сотвори себе кумира

    Часть выступления профессора Станислава Беленя под названием «Юзеф Пилсудский – анатомия культа и переворота» на презентации…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment